– Я поверила тебе, Дэн.
– Эй, детка, помнишь, как мы познакомились?
– Дэн, сейчас не самое подходящее…
– А по-моему, лучшего времени не придумать. Представь, что дом обесточен, мы лежим под одеялом, нам тепло, уютно. И я прошу свою жену напомнить мне, как я впервые увидел ее – и потерял голову.
Вивиан легонько стукнула меня локтем в бок.
– Ну так что, миссис Митчелл, расскажете о том прекрасном дне?
– Обычно я брала кофе навынос в другой кофейне, но в тот день…
– Ты зашла в кофейню кампуса, где варили лучший кофе.
– Не лучший, но определенно хороший.
– А дальше?
– Ты подошел ко мне, когда я стояла в очереди, и заявил, что я должна немедленно сказать тебе свое имя.
– Иначе я от тебя не отвяжусь.
В ее словах прозвучала улыбка – тихая, слабая.
– Иначе ты от меня не отвяжешься.
Я перебирал ее волосы.
– Вивиан, ты собиралась вернуться?
– Не знаю. – Она коснулась моей щеки. – Извини.
– Виви? – Круговыми движениями большого пальца он гладил ее левую ладонь. – Где они?
– На прикроватном столике.
– Давно ты сняла их?
– В тот же день.
– Ты смотрела на них, когда засыпала и просыпалась?
Вдруг он сжал ее руку и поднес к своей груди. Вивиан вспомнила, как скользила подушечками пальцев по его рубцам, осыпала поцелуями его шею, лежала на его коленях, щекой прижимаясь к шраму, наложенному, словно жгут, над его правым коленом. Для того чтобы видеть каждый стежок, каждую неровность, можно не открывать глаз, не включать света… Она ощутила жар и струпья крови, когда он пальцем нарисовал крест над своим сердцем.
– Чувствуешь? Я покрестил сердце. Он не получит тебя.
– Дэн…
– И я смогу забрать тебя себе. – Поняв, что улыбается один, он замолчал. – Прости, это было не смешно.
Вивиан пришло в голову, что во фразе «он не получит тебя» не хватало одного слова. На самом деле она подумала, что это должно было прозвучать следующим образом: он не получит тебя живой.
Голова Вивиан лежала на моей руке, когда звук, разбудивший меня, повторился.
Открылась дверь, Говард переступил порог комнаты. Яркий свет обжег глаза.
Когда зрение вновь вернулось ко мне, я различил, что Холт, с фонарем в левой руке, смотрит на нас с Вивиан. И готов был поклясться, что ему не нравится то, что он видит. За время, проведенное в его обществе, я научился видеть в его лице больше, чем на нем отображалось, словно на картинах Герхарда Рихтера, молчаливых и безупречных.
– НЕТ! – закричал я и бросился на него.
Грохнул выстрел, оглушительный в замкнутом пространстве.
Голос Холта был на пределе слышимости, и в нем сквозил чистый гнев, точно холодный западный ветер на картине Уайета.
– Хочешь, чтобы я застрелил тебя у нее на глазах? Чтобы она запачкалась твоими мозгами? Это ты припас для нее?
Чья-то рука тянула меня назад.
Вивиан.
– Дэн, пожалуйста, не надо! Не делай этого!
Кажется, она кричала. В ушах звенело. Я опустил взгляд. Дуло пистолета смотрело мне в лицо. Если дернусь, он застрелит меня. Проще простого. Проще всего остального.
– Бери мою душу, но ее не трогай.
– Ты сделал свой выбор. Или ты забыл?
Вивиан прошла мимо меня. Я схватил ее за руку.
– Не иди!
– Не могу. Разве ты не видишь? – Она мягко высвободила свою руку из моей. – Я люблю тебя.
Я смотрел на Холта.
– Я убью тебя. – Из моих глаз покатились бессильные слезы. – Я убью тебя!
Говард перевел взгляд на Вивиан, последовал за ней и закрыл за собой дверь.
Щелчок замка.
Все почернело, закачалось.
Щелчок повторился – снова, и снова, и снова. Теперь он колотился о стенки черепа, гремел в ушах, бился о зрительный нерв, наполняя темноту оранжевыми всполохами, безумием, ища выход.
Я покажу ей выход, я покажу…
Держите ее! Митчелл, вернись!
Я подполз к стене и несколько раз приложился головой, пока что-то горячее не потекло вдоль переносицы и не закапало с носа.
Вивиан шла в трех футах, в кромешном мраке.
Стала бы она говорить «я люблю тебя», расскажи Митчелл ей правду? Нет. Проблема с честностью заключается в том, что, как правило, честен ты один.
Она не приняла его предложение уехать, поэтому сейчас он не мог ее отпустить. Все, что касалось ее, отзывалось в нем целым спектром странных и сложных чувств – от недоумения до чего-то горячего и безмерного, чему он не знал названия. Говард вспоминал, как они сидели напротив камина, и их тени протянулись через всю гостиную.
Ты больше не бросишь меня в темноте?
Но он был зол. На Митчелла. На себя. Много ли можно увидеть, отвернувшись? А в темноте?
Постепенно коридор сужался до пяти футов. Вообще-то до четырех футов и шести дюймов. По его расчетам, они уже некоторое время шагали под деревьями, отдаляясь от подвала и особняка. Старые ходы были найдены строителями в 1916 году.
Говард продолжал идти, закрыв глаза. Его лицо было бесстрастным.
Дверей в коридоре было всего две.
Они прошли мимо первой комнаты, в земляном полу которой весной 2015 года он обнаружил девять безымянных могил глубиной по три-четыре фута. Останки, на его взгляд, принадлежали детям. Говард не знал, кем они были или что с ними случилось, поскольку они жили и умерли задолго до его рождения. Он все равно перенес их и похоронил в лесу.
