Лия осторожно повернула ключ и, приоткрыв дверь в номер, замерла на пороге, жадно вслушиваясь в тишину. В предрассветный час лишь ветер гулял по одиноким и заброшенным коридорам отеля на час. Она медленно вошла внутрь. Было темно. Шаря рукой по стене, она нащупала такой уже знакомый выключатель. Яркий свет и звенящая тишина. Она заглянула под кровать, обнаружив в тайнике конверт с новым заказом. Жесткая бумага неподатливо разорвалась у края. Она встряхнула конверт, и на пол выпала фотокарточка – лицевой стороной вниз. Лия дрожащей рукой подняла и перевернула ее. Она всегда знала, что однажды ей придется заглянуть в глаза самой себе, но не знала, что это произойдет так скоро. Она смотрела на себя как бы со стороны: она не помнила, где и когда позировала этому фотографу.
Вдруг резкая и горячая боль оглушила ее, и капли крови забарабанили по старому, исцарапанному паркетному полу. Она оглянулась на людей в черном, застывших позади нее. Они молча смотрели, как она, хватаясь за стены, с трудом поднялась на ноги и пошла в сторону окна, оставляя за собой кровавый след на всем, к чему прикасалась. Они также молча последовали за ней, держа на прицеле, готовые прикончить в любой момент.
«Неужели я уже мертва? – подумала Лия. – Но почему мне так больно? Они всадили в меня всю обойму. Свинец в крови. Как больно!»
Она с усилием дергала раму окна на себя, липкие от крови руки постоянно соскальзывали. Но она продолжала, пока окно со стоном не распахнулось в утренний туман.
Она шагнула за край. Она бежала за туманом, а он от нее, и она никак не могла догнать его, захлебнуться в его белой мгле. И только голос Алекса звал ее в тумане: «Лия! Лия! Где ты? Где ты?»
Алекс тряс ее за плечо уже несколько минут, она не просыпалась, продолжая кричать во сне и метаться по мокрой от слез подушке. Наконец она открыла глаза, словно воскресла из мертвых.
– Хорошо, что ты есть! – сказала она, прижимаясь к нему и дрожа всем телом.
– Ты мне раньше ничего подобного не говорила, – Алекс обнял ее и начал укачивать, как ребенка.
– А зачем я тебе вообще нужен? – вдруг спросил он. – Ни денег, ни работы, ни квартиры, ни машины, фильмы умные не смотрю, книжек умных не читаю.
– Женщине нельзя оставаться одной – кошмары снятся, – попыталась улыбнуться она сквозь слезы. – Никому нельзя быть одному.
Они долго лежали, обнявшись, вслушиваясь в звуки ночи из открытых окон. Лия любила звуки открытых окон – звуки весны, нового рождения. Она всерьез задумалась о том, как хорошо будет проснуться вместе в маленьком домике в горах в самом сердце покоя и безмолвия. Там, где ее уже никто никогда не найдет и не будет искать.
– Послушай, мне придется скоро уехать из Москвы. И я думаю, уже навсегда. Ты поедешь со мной? – спросила она Алекса.
– Не знаю, – замялся он и пояснил. – У меня мама болеет.
Сквозь темноту комнаты Алекс ощущал на себе ее пристальный взгляд.
– То есть ты уже никогда не вернешься? – тихо переспросил он.
– Нет, не вернусь. Но мы можем уехать отсюда вместе.
– Поеду! – решился Алекс, и ему показалось, что он наконец догнал туман своих снов.
– Тогда расскажу тебе одну очень банальную историю, – произнесла Лия каким-то совсем чужим голосом. – Видишь ли, слова жесткость и жестокость – однокоренные, разница всего в одной букве «о», но это и есть – zero, обнуление души. Беда в том, что если тебе недостает жесткости, тебя будут бить. А если тебя слишком долго бьют, ты утрачиваешь чувство жалости. Это я и называю жестокостью, не намеренное зло, а когда становится абсолютно все равно, и ты уже никого не можешь жалеть по-настоящему. Что-то уходит из тебя, и ты ничего не чувствуешь. Отсутствие сострадания, пустота. Жестокость – как обезболивающее лекарство.
В детстве тебе дарят кукол, потому что родителям важно сделать послушной куклой и тебя саму: ты должна хорошо себя вести, прилежно учиться, быть первой – всегда и во всем. И тебе никто не даст поблажки, только так они смогут перестать беспокоиться. Указатели счастья. Каждый из нас видел их в путеводителе своего детства. Не помню, намеренно или случайно, но я свернула не туда. Я ненавидела кукол, они мне напоминали мертвых, и я отрывала им головы. Меня наказывали снова и снова, но мне казалось, из духа противоречия наверно, что если я сделаю это, они оживут. Но они не ожили. А я повзрослела, и мне захотелось всего и сразу.
