– Мне не нужен другой, – хрипло отозвалась мнимая Анна Каренина, и острый край ножа легко прошел сквозь домашний халат и, наверняка, сильно поранил кожу: на светлой ткани выступили маленькие красные пятнышки. Глаза ее расширились, как у безумной.
– Мне никто другой не нужен! Понимаете? НИК-ТО ДРУ-ГОЙ! Без него я не буду жить! Я все равно это сделаю!
– Мир не может заключаться в одном человеке! – голос напарника звучал слишком пафосно и неуместно, как на сцене театра, а не в маленькой тесной квартирке.
– Может! И должен! – Ангел верил в то, что действует правильно. Как каждый из нас верит в правдивость своих слов и поступков, беда лишь в том, что любая правда – сиюминутна. Молниеносно он обхватил женщину руками сзади, пытаясь вырвать или развернуть в другую сторону нож. Но не успел. Она подалась вперед, спасаясь от его рук, споткнулась, и вдвоем они рухнули на пол. Нож пронзил ее тело насквозь. Ни единого движения, ни единого звука. Спустя несколько секунд забытья Ангел медленно поднялся, присел возле нее на корточки. Вдвоем с напарником они перевернули тело. По рукоятке ножа заструилась на пол темная кровь. Глаза были широко раскрыты. Крик соседки, как сирена скорой помощи, вызвал других Ангелов из коридора. Кислородная маска, носилки, полет по кольцу с мигалками…
Всю дорогу в больницу Ангел чувствовал, что это он не сможет теперь дышать, это ему не хватает кислорода.
– Ты же знаешь, нельзя подходить к ним со спины. Единственный шаг, на который способны самоубийцы, – шаг вперед. Подходя сзади, ты толкаешь их в пропасть! – горько покачал головой напарник, выходя из палаты реанимации. – Ты – профессионал, и должен нести ответственность за свой поступок. Из-за тебя она упала на нож. Мне придется писать рапорт. Были свидетели. Прости, друг. Но так надо.
И он положил жилистую руку на плечо, ссутулившемуся в кресле Ангелу.
– Будет жить? – только и спросил Ангел.
– Насквозь пробито легкое, врачи делают все, что могут. Но если не выживет – молись! Будут заводить уголовное дело. В любом случае удостоверение тебе придется сдать. Таковы правила.
«Все они живут по правилам. А что они мне дали, эти правила? Ничего, кроме пустых времен», – внезапно почти с ненавистью к нему подумал Ангел.
– Послушай, если все уладится, тебе лучше вернуться к своей прежней жизни. Ты уже не себя наказываешь, а других. Это опасно, – напарник пристально смотрел на него, словно видел насквозь, понимая и чувствуя его, как братья–близнецы чувствуют друг друга.
Все Ангелы когда-то были людьми. Всех их привело в службу спасения собственное горе, остановившее их жизни. И сердце Ангелов больше не бьется. Каждый из них когда-то ошибся и роняет вслед прошлому слезы раскаяния и, спасая чужие жизни, вымаливает, вырывает у небес капли прощения.
Все люди когда-то были Ангелами. Мы живем так близко и встречаемся так часто, что перестали верить в существование друг друга. Но, может быть, сделавшись вновь человеком, он остановит дождь?
– Дождь прекратился, – сказала себе Настя. – Мой Ангел больше не плачет.
Проглотив стразу три таблетки эфедрина из подматрасного запасника, она заняла пост ожидания у распахнутого окна, вдыхая хмельной, будоражащий запах ночи. С последнего этажа под крышей больницы огромная луна показалась ей близкой гостьей, не торопящейся уходить.
– Анна умерла, – сообщил напарник Ангелу по телефону и, помолчав, добавил. – Тяжелые тебе предстоят времена. Но, думаю, в любом случае все разрешится как профессиональная ошибка при выполнении служебных обязанностей. Только никуда не уезжай сейчас, не делай глупостей, слышишь?
– Да, – мрачно отозвался Ангел, изучая лунные кратеры ночной гостьи. Он ждал звонка, как ждут приговора (или освобождения?): приговоренному уже нечего терять, и от него уже ничего не зависит.
– Звони, если что, – попросил напарник.
– Что – если что? – нервно повторил за ним Ангел.
– Тебе помощь, вероятно, понадобится, – настаивал он.
– Не говори со мной, как с ними. Я – не они! Никогда не понимал их стремления как можно скорее прекратить пытку жизнью. Я – мазохист, наверно, но в конце концов, прыгнуть с балкона никогда не поздно. Так что я подожду, поживу немного, – Ангел раздраженно бросил трубку и, вжавшись лбом в стекло, заглянул в глаза своему отражению. Отражение было блеклым и заметно постаревшим. Возраст человека выдают глаза: тот, кто страдает, всегда выглядит старше, так что натяните на лицо безоблачную любвеобильную улыбку, сложите большой и указательный палец в форме «все – ОК!» и шагайте по жизни, не оглядываясь. Всеобщая пропаганда гуманизма успокаивает и делает людей равнодушными, продлевая тем самым их беззаботную молодость. Любить всех – значит не любить никого.
