– На здоровье, Фериус.
Тогда что-то во мне изменилось. Ничего особенного – по крайней мере ничего грандиозного. Но теперь я имела имя, и оно что-то значило для меня.
– Дюррал?.. – начала я.
– А?
– Я не собираюсь жить с медеками.
Он снова сел на свою сторону костра и поставил миску на колени.
– Тогда что же мне с тобой делать? – спросил он.
Невероятно! Он снова меня подначивает.
Я вздохнула.
– Научи меня.
Со своим обычным нелепым и невозмутимым терпением Дюррал спросил:
– Чему тебя научить, Фериус?
Я не знаю, как мне в голову пришёл ответ. Это не было внезапным откровением или вспышкой озарения. На самом деле ответ был расплывчатым и возник скорее от усталости и истощения после пятидневных блужданий по пустыне, а вовсе не по причине моей великой мудрости. Но я думаю, он был правильным, потому что после этого Дюррал взял меня в ученицы и навсегда изменил мою жизнь.
– Научи тому, что мне нужно знать, – сказала я.
Дерево было сто футов высотой и одиноко стояло на границе между Семью Песками и Землями Северных Племён. Всеми забытый часовой на склоне холма, где изумрудно-зелёный песок сменялся сначала грязью и кустами, а затем каменистой почвой.
Когда Дюррал сообщил мне, что это будет первая остановка в нашем путешествии, я запаниковала. Вдруг он втайне планировал перетащить меня через границу и заставить присоединиться к какому-нибудь клану беженцев-медеков? Дюррал же настаивал, что приезд сюда – единственный способ научиться путям аргоси.
– Видишь это дерево? – спросил он.
– Я стою прямо перед ним, так что да.
– Стоять перед чем-то – не то же самое, что видеть это, дитя. Смотреть – тоже не значит видеть. Теперь ты видишь дерево?
Я вздохнула. Для парня, который в основном изъяснялся как полупьяный пастух из пограничья, он определённо мог быть очень философичным.
– Я вижу дерево, – ответила я.
Он сел на холодную землю, облокотившись на одну из ног Квадлопо.
Конь был безымянным, и я постоянно приставала к Дюрралу с просьбой дать ему имя. Аргоси уверял, что лошадям нет дела до таких вещей, но я была одержима именами, поэтому в конце концов Дюррал уступил. Квадлопо казалось мне вполне звучным именем и полностью подходило коню. Оказывается, в переводе с дароменского это значит «четвероногий».
Пёс, очевидно предвидя долгий урок, убежал на вершину холма. Дюррал прикрыл глаза.
– Расскажи мне об этом дереве, – велел он.
– Дерево как дерево. О чём тут рассказывать?
– Что такое дерево?
Духи добрые и жестокие, только не это!
– Дерево – это большое растение со стволом, ветками, листьями над землёй и корнями под землёй.
– Продолжай.
– Оно… э-э… в основном коричневое?
– И?
– Оно… деревянное.
– Обворожительно. Продолжай.
Так мы говорили больше часа, и я поведала ему обо всех частях дерева. Я высказала предположение относительно его точной высоты, прикинула количество листьев на каждой ветке и объяснила их структуру. Когда с этим было покончено, Дюррал велел мне стучать костяшками пальцев по разным участкам ствола и описывать звук. Затем он приказал обнюхать всё дерево – докуда мог дотянуться мой нос. И да, он заставил меня попробовать кору на вкус.
– Доволен? – спросила я, вытирая рукавом рот, а потом лоб.
Я вспотела, и это казалось странным. Мы забрались далеко на север, тут ведь должно быть холодно. Вероятно, рассуждения об огромном дурацком дереве утомили меня.
Наконец Дюррал открыл один глаз, посмотрел на дерево и снова закрыл.
– Ты мне ничего не сказала.
– Ты что, спал? Я описала каждый дюйм чёртова де…
– И всё это я мог выяснить, просто взглянув на него сам.
Он пытается спровоцировать тебя на спор. Не позволяй ему.
Я ласково спросила:
– Ты забыл ту часть, где я нюхала и жевала кору? И вдобавок: что, по-твоему, я могу сказать такого, чего ты не видишь сам?
Он помолчал секунду. Потом ещё одну и ещё одну… Когда мне начало казаться, что Дюррал вот-вот захрапит, он спросил:
– Неужели дерево существует только сейчас?
– В каком смысле?
И снова я сдержалась, чтобы не потерять терпение. Наша сделка предполагала в числе прочего, что в качестве его тейзана – так аргоси называют учеников (хотя Дюррал считал этот перевод слова довольно тупым) – я имела право задавать любые вопросы, какие хотела. Однако любые вспышки гнева, раздражительности и возмущения должны были превращаться в нечто вроде: «Юный тейзан сообщает своему маэтри, что очень устал, больше не может сегодня впитывать его великую мудрость и хотел бы вздремнуть».
– Нет, – сказала я наконец. – Дерево существует не только сейчас.
Слова вроде «хорошо» или «молодец» в лексиконе Дюррала практически отсутствуют. Он что-то пробурчал и потребовал:
– Расскажи мне о других моментах, когда существовало это дерево.
Не видя иного способа закончить этот урок, я принялась описывать, как дерево появилось из жёлудя или какого-нибудь другого семечка… ну, или откуда берутся деревья? Я была уверена, что Дюррал меня спросит. Что я, по его мнению, должна точно знать, какое это дерево.
Он ничего такого не спросил. Просто кивком велел мне продолжать.
