Рыбья Кость стал беззвучно выговаривать ртом «Айы». Звук оставался в голове и вибрировал. Вдруг он загудел, как колокол, и отозвался где-то в области темени. И тут Рыбья Кость стал тем, кем он был всегда, свидетелем, сознающим глазом, который смотрел через глаза тела, слышал через уши, видел мысли и образы, чувствовал эмоции и ощущения тела. Но раньше он отождествлял себя с ними, а теперь он смотрел и сознавал свою отдельность от всего этого. Он был сейчас, и в то же время он был вне времени. Он был здесь и в то же время вне пространства и измерения. Он был мал, как точка, и велик, как бесконечность. И не было ничего, кроме него, все остальное было только видимостью, возникающей в пустоте, только силуэтами в тумане, только призраками. Оно было нереально. Оно не существовало. Он был один на один в этой бесконечной вечности. Он стал самим Тенгри, растворился в нем. А мир был призраком, призраком, который он сам питал и поддерживал собой, своим отождествлением с ним. Так же, как мы поддерживаем сновидение, когда спим, но стоит только проснуться, как сон растворяется, словно туман.
Тайны мира шамана
За стенами чадыра бушевала метель, в очаге потрескивал огонь. Алтай Кам отложил в сторону хомуз и, поднеся руки к огню, обратился к Рулону:
— Сегодня расскажу тебе, как я стал шаманом. Это началось еще в прошлой жизни. Жили мы, два брата, старшему было тридцать лет, а мне — двадцать. Родители наши умерли раньше. Когда я, живя со старшим братом вместе, женился, то в этот же год у нас родился красно-пегий жеребенок. По всем признакам жеребенок обещал быть хорошим конем.
Осенью того же года я захворал и умер. Но, лежа мертвым, я слышал все то, что говорили окружающие, чувствовал себя как бы уснувшим, хотя был не в состоянии ни шевельнуть членами, ни сказать что-либо. Отчетливо слышал, что делают гроб и копают могилу. Так лежал я, будто живой, и горевал о том, что собираются меня хоронить, тогда как я мог бы еще ожить. Но меня уложили в гроб, спустили в могилу и засыпали. Лежа в могиле, Душа моя плакала и рыдала (так же и ты будешь чувствовать себя, когда умрешь и будешь явно уж неподвижен). Но вдруг я услышал, как наверху кто-то стал разрывать могилу. Обрадовался, думая, что это старший брат, удостоверившись, что я еще жив, хочет меня вырыть. Наконец открылась крышка гроба, и... я увидел четырех черных людей, раньше мне не знакомых. Они подняли меня и, усадив мое тело на гроб, обратили лицом к дому. Там в окне был виден огонь, из трубы шел дым.
Неожиданно где-то далеко в глубине земли послышался рев паровоза. Рев становился все ближе и ближе. Наконец затряслась земля, и это сильно меня испугало. Из глубины могилы показался бык сплошь черной масти, с близко сходящимися рогами. Бык захватил меня между рогов и спустился обратно по тому самому отверстию, по которому он только что поднялся.
Мы добрались до места, где был дом. Изнутри дома послышался голос как будто старика, сказавшего: «Эй! Там, парни, видимо, наш сынок принес человека, выходите-ка скорей и занесите его ношу!»
Выскочили черные сухопарые люди, захватив принесенного, внесли в дом и посадили меня на ладонь старика. Последний, подержав на весу, чтобы определить мою тяжесть, сказал окружающим: «Вынесите его обратно наверх, оказывается, судьба назначила ему зародиться там, наверху!» Бык, снова захватив рогами, вынес меня обратно по старому пути и усадил на прежнее место. Этот старик был Эрликом.
Когда я, «живой мертвец», опомнился, уже настала ночь, и было темно. Немного погодя вдруг прилетел черный ворон и, просунув свою голову между ног, поднял меня и полетел вместе со мной прямо наверх. Там было отверстие, и по нему вылетели мы в одно место. Тоже светили Солнце и Луна, а дома и амбары были из железа. Здешние же люди все имели головы воронов. А тело у них было человеческое.
Опять послышался изнутри как будто бы голос старика: «Эй, парни, наш сынок, видимо, притащил человека. Выходите и занесите его!»
Выскочившие парни схватили и внесли меня в дом. Там усадили на ладонь седовласого старца. Последний, испытав на ладони мою тяжесть, сказал: «Парни, возьмите-ка его и положите в самое верхнее гнездо!» Этот старик был Ульгенем.
Там стояла лиственница, размеры которой трудно с чем либо сравнить: верхушка, наверное, достигала до самого неба. У основания каждой из ее ветвей было по гнезду величиной в добрый зарод сена, покрытый снегом. Положили меня в самое верхнее гнездо, куда кладут белых шаманов неба. Черных же шаманов Эрлика кладут в нижние гнезда мирового дерева.
Когда уложили, прилетел крылатый олень белой масти и сел на гнездо. Соски оленя приходились мне как раз в рот, и я стал сосать их. Я лежал там ровно три года. И чем больше сосал оленя, тем все меньше и меньше становилось тело, пока наконец не стало с наперсток. Этот олень был моим Мать-Зверем, который взращивает Кут человека.
