Входя в одну из отдельных комнат (память подсказала рулевому, что здесь разносили опьяняющие напитки, которые вызывали поверхностную дрему, позволяющую сплести грезы с реальностью), Арадриан внезапно ощутил некое страстное влечение. Это была не телесная нужда в чем-то, поскольку эльдар часто попадали в ловушки, не связанные с физиологической зависимостью. Просто в его сердце всколыхнулось старое желание оставить в стороне повседневные горести и заботы.
Арадриан пытался не уступить порыву. Когда-то грезы привели его к пониманию реальности, от которого невозможно было укрыться. Откровение, полученное среди мертвых и умирающих алайтокцев, до сих пор тяжким грузом лежало на плечах рулевого, и никакие расслабляющие курения или напитки не могли помочь с этим.
Здесь ему нечего было делать, но, уже поворачиваясь к выходу на центральный бульвар, Арадриан вдруг заметил знакомое лицо. В свете синей лампы на низком кресле раскинулся один из Сновидцев, губы которого чуть раздвинулись, словно для нежного поцелуя.
— Ридатрин? — спросил рулевой, подходя к дремлющему эльдар. Веки того дернулись, затем распахнулись, и Сновидец некоторое время смотрел на гостя рассеянным взглядом, после чего медленно улыбнулся.
— Это же Арадриан, верно? — произнес Ридатрин и медленно моргнул, выплывая из полусна. — Да, это он. Думал, ты уже никогда не вернешься.
— Я странствовал на корабле, — объяснил рулевой, усаживаясь в кресло напротив. Сновидец попытался сесть, и Арадриан положил ладонь ему на руку, зная, что друг сейчас находится в помраченном сознании, трансе, из которого непросто выйти. — Прошло много времени, но я вернулся.
— Звезды… — отозвался Ридатрин. — Звезды зовут всех нас, не так ли? Я тоже уходил к солнцам. Танцевал в их коронах, плавал в их сердцах.
— Да, я помню, — сказал Арадриан. — Но это было всего лишь видение. Мы вместе грезили об этом, и много раз.
— Они сожгли меня, и тебя тоже. Я это точно помню. Мы стали пеплом, развеянным звездными ветрами.
Содрогнувшись, Арадриан вспомнил то видение со смесью ужаса и восторга. Это было умиротворенное, но и пугающее ощущение — оказаться растерзанным собственным подсознанием. Пылающий жар воображаемых звезд стал метафорой саморазоблачения.
— Меня долго не было, друг, и все же ты здесь, — неожиданно встревожившись, заметил рулевой. — Неужели всё это время ты грезил?
— Конечно, нет, — возразил Ридатрин, а затем захихикал и повалился набок. — Ну, скорее всего, да. Мне сложно вспомнить. Сложно помнить, что происходило. Сложно… А разве ты не отправился к звездам?
— Да, я же только что тебе сказал.
С этим Арадриан поднялся, тихо покачивая головой. Прежде он уже видел подобное: эльдар настолько углублялся в грезы, что его связь с реальностью ослабевала и чуть ли не рвалась. Время теряло значение, цикл мог длиться эпоху или мгновение; исчезал разум, способный отделить прошлое от будущего.
Помочь тут было нечем, и на глазах рулевого Ридатрин снова скользнул в полусон, кратко подняв руку в знак прощания.
Быстрыми шагами Арадриан вышел наружу. Здесь он не мог получить ответов, и, придя в башенку, только напомнил себе об отвергнутых когда-то искусах. Словно экзархи на Пути Воина, или костопевы с ясновидцами, вечноспящие попали в ловушку. Почему никто больше не видел, насколько опасен Путь Грез? Сам рулевой четко осознавал угрозу. Любой Путь был всего лишь бесконечной чередой жизненных искушений, каждое из которых манило по-своему, и эльдар оказывался в той или иной темнице до конца дней своих. В точно такой же тюрьме, как и сеть бесконечности, ожидавшая каждого из них. Показные тенета дисциплины, послушания и сосредоточенности были кандалами, изобретенными, чтобы удерживать эльдар от превращения в самих себя.
Взбудораженный Арадриан покинул мост Томительных Скорбей и бежал под защиту доков башни Нескончаемого Гостеприимства.
На Алайтоке он оставаться не мог.
