— Ему велено было лагерь поставить, а он форт возвел, да с пушками, чуть не крепость с редутами, видно, до зимы тут собирается сидеть. Пока провиант не кончится. — Он скривился, как от кислого, а потом повернулся к офицерам: — Господа, нам, подобно полковнику, сидеть тут не пристало. Маршала нашего славного с нами нет — что ж, мы сами сподобимся. Отребье и нападает на нас исподтишка, потому как в честном бою тягаться с нами не может. Посему надобно нам, господа, навязать ему нашу волю и склонить к генеральному сражению. Согласны со мной?
Офицеры ему возражать не смели, соглашались. Волков молчал, хотя, в принципе, тоже был согласен с генералом. И фон Беренштайн продолжал:
— Так что прошу вас, господа, думать и к завтрашнему дню, если у кого появятся мысли какие, обратить их в план и обдуманную диспозицию. А сейчас можете быть свободны, идите к людям своим. Кроме вас, Фолькоф.
Офицеры поклонились и разошлись, и как только они разошлись, генерал спросил:
— И где же вы думали поставить мне палатку?
— Если вам будет угодно расположиться в лагере, то, надеюсь, вас устроит южная стена. Там телеги, лошадей нет, кашевары костров не жгут, там и потише будет.
— Распорядитесь там и поставить, — повелел генерал.
Там ему палатку и поставили, место действительно было неплохим, разве что за южной стеной находился овраг, у которого были оборудованы нужники, а так место вполне хорошее.
⠀⠀
Этим же вечером, гремя барабанами, с развевающимися флагами подошла пестрая, яркая колонна ландскнехтов. Три роты, не менее шести сотен человек, возглавлял капитан Зигфрид Кленк — бодрый человек в огромном берете, ехавший верхом на стареньком мерине. Теперь ужин нужно было готовить на пять тысяч человек.
⠀⠀
Даниэль Хопфер. Гравюра «Пять ландскнехтов» (около 1530 г.)
Даже учитывая, что в лагере находилась тысяча с лишним возниц, кашеваров, саперов, всяких других людей ремесла не воинского, все равно выходило число внушительное. Волков прикидывал, прохаживаясь с Хайнквистом по лагерю, что даже оставив на месте крепкую охрану, генерал фон Беренштайн сможет выставить в поле три тысячи двести, а то и три тысячи четыреста человек, среди них три сотни кавалеристов. Кавалер видел мужиков в деле и не был о них излишне высокого мнения. Уж не горцы, это точно. А учитывая, что среди армии генерала фон Беренштайна были шесть сотен хороших солдат Волкова, не считая его же отличных стрелков, и шесть сотен ландскнехтов, успех мужичья казался весьма эфемерным.
Теперь кавалер почти успокоился. И черт с ним, с генералом, и его едкими придирками, неделя пройдет, две, они разобьют мужиков, и он, получив свою долю добычи, поспешит сначала в Ланн, просить нового епископа на кафедру Малена, а потом к себе в Эшбахт. Причем со своим полком. Да, дел у него было много. Поэтому он должен был высыпаться и в эту ночь спал как всегда прежде, то есть как усталый солдат.
А утром, еще кашевары только раскладывали по мискам нелюбимое солдатами просо с небогатыми кусками солонины, в лагере появилась карета с мрачным и залихватским кучером. Волков сильно удивился бы, увидев карету, которая въехала в лагерь без его разрешения, но впереди ехал Максимилиан и еще один верховой. Карету кавалер узнал. Не из дешевых, а кони так и вовсе отличные, вся четверка хороша.
Когда карета остановилась посреди лагеря на виду у всех солдат и пришедших завтракать офицеров, так из нее вывалилась здоровенная девица. Она откинула ступени, Максимилиан спешился, быстро подошел к открытой дверце, и уже после этого, протянув ему руку и придерживая юбки, показалась молодая девица явно благородного происхождения. Ну, а кто иной, как не дева из благородного семейства, мог с таким недовольством, а может, даже и презрением осматривать солдатский лагерь и всех там присутствующих мужчин. Солдаты отводили от нее взгляд, ну ее к лешему, а офицеры кланялись весьма любезно.
— И где мне жить придется? — недовольно спрашивала она у Максимилиана, отвечая на поклоны офицеров едва заметным кивком.
— Прошу вас, госпожа. — Максимилиан рукой указал на пристанище Волкова. — Думаю, полковник уступит вам свой шатер.
Волков уже шел к ней. Он на глазах у всех обнял прибывшую весьма радушно и повел в шатер.
Там, расправив платье, Агнес уселась на раскладной стульчик, все с тем же недовольным видом стала осматриваться. Ей все не нравилось: кровать из мешков с горохом, которую лишь отчасти делали удобными перины и простыни. Вместо платяных шкафов — ящики с оружием и пустой ящик из-под доспехов. Два крепких сундука с полковой казной и личными ценными вещами полковника. Никаких удобств. Но вот ковры, серебряный кувшин для умывания, медный таз и медная ванна ей пришлись по душе.
— Как доехала? — спросил Волков с улыбкой, наблюдая за ее недовольным лицом.
— Очень быстро, — ехидно заметила Агнес, которая была утомлена долгой дорогой и раздражена постоянными уговорами Максимилиана ехать быстрее и отдыхать меньше. Она тут же взглянула на кавалера. — А спать я где буду?
Волков кивнул на свою кровать.