Девушке стало очень жаль платье. Впрочем, она не жаловалась: если для дела господина надобно будет, она готова пожертвовать всеми своими нарядами. Сейчас она лишь желала побыстрее попасть в его шатер, чтобы рассказать, что делать дальше. Но размышлять о том, что нужно сказать господину, девушка долго не смогла, дорога, усталость, переживания и напряжение укачали ее, она задремала и повалилась набок на подушки.
Проснулась она, когда вдруг сквозь сон поняла, что карета уже не летит, а едет потихоньку. Агнес выглянула из окна. Так и есть, кони едва-едва шли легкой рысцой.
— Игнатий! — зло крикнула она. — Отчего не спешишь? Чего так плетешься?
— Все, госпожа, — повернулся к ней кучер, — спалили лошадок. Если быстрее их погнать, так падать начнут. — Он говорил с сожалением. — И то долго они продержались. Думал, раньше запалятся. А мы, как ни крути, Бад-Тельц проехали, уже к лагерю свернули.
— Так доедут они до лагеря? — Девушка была уже согласна на то, чтобы хоть так ехать.
— Да кто ж знает, — отвечал Игнатий.
Агнес откинулась на спинку дивана. Вот еще о лошадях волноваться, хотела до полудня в лагере быть, так теперь хорошо бы вообще доехать.
⠀⠀
В лагере кони уже едва ноги переставляли, еле шли, Игнатий их даже не понукал, а потом и вовсе встали, увидав других лошадей. Агнес взяла ларец с магическим шаром и вышла из кареты. Есть ей хотелось неимоверно, спать хотелось, мыться хотелось, но что поделать. Ута тащила за госпожой дорожный кофр, бубня что-то про то, что сейчас найдет горбунью и спросит у нее про обед. Дура, сама жрать хотела, вот и проявляла заботу о хозяйке. Агнес разозлилась бы, но она действительно устала. Лечь бы. Но прежде этого ей обязательно нужно поговорить с господином. А его в лагере, судя по всему, не было. Зато навстречу девушке проехала телега, полная раненых, и еще многие раненые шли ей навстречу. Кто руку окровавленную держал, кто за лицо окровавленное схватился. Какого-то человека с разбитой в кровь головой товарищи, что раны получили менее тяжкие, вели, поддерживая. Дело у реки, кажется, в самом разгаре. Агнес испугалась, когда где-то неподалеку оглушительно бахнуло. Это было так же звонко, как гром, слышавшийся совсем рядом.
— Ох, что это? — остолбенела Ута. Она даже осмелилась схватить госпожу за плечо. — Госпожа моя, что это?
Но люди, сновавшие по лагерю, звука совсем не испугались, даже лошади вели себя смирно. Агнес скинула руку служанки с плеча и сказала:
— Успокойся, корова ты глупая.
В пяти шагах от нее пробежал брат Ипполит. Поверх сутаны кожаный фартук, весь заскорузлый от засохшей крови. Девушку не заметил, не поздоровался. Лицо у него было строгое, весь в себе. По сторонам некогда, видно, смотреть.
У шатра дежурили хмурые охранники, но Агнес пропустили безропотно. Она, еле живая от усталости, села на край кровати, и Ута стянула с госпожи башмачки, чулки, замызганное платье.
— Ох, все попорчено, — говорила служанка. — Попробую мыть мылом дома, может, пятна сойдут.
Агнес знала, что не сойдут. Платье испорчено навек. Но разговаривать с глупой у нее не осталось сил.
— Я вам сейчас еду принесу. Зельда должна была что-нибудь сделать.
Служанка ушла, а девушка залезла на постель повыше и поставила перед собой ларец со стеклом. Сил не было ни на что, но на это у нее силы нашлись. Шар нежно-желтый лежал в ларце на красном бархате — это было очень красиво. Он так и манил, так и кричал: возьми меня в руки. Агнес взяла, а он теплый и не такой тяжелый, как шар господина. Она хотела заглянуть в него, прежде чем от усталости у нее закроются глаза, потому побыстрее стянула с себя последнюю одежду, нижнюю рубаху, — так лучше, будучи в одежде, ничего не разглядеть — и лишь после этого посмотрела в стекло.
⠀⠀
Открыв глаза, она вздрогнула. Испугалась. В шатре горела всего одна лампа, а через верхний проем света много внутрь не проникало. Как не испугаться, когда в полумраке над тобой стоит огромный черный человек. Лица его почти не видно, оно серое. Вот спросонья девушке присматриваться пришлось, чтобы разглядеть его, а когда поняла, что это господин, так не слишком и успокоилась. А он взял ее за горло и одним движением, словно котенка, поднял девушку с постели так, что она пальцами ног едва ковра касалась, и спросил у нее:
— Кажется, ты мне говорила, что с этой войны я приеду с серебром и славой? Ты?
И в голосе его такая злоба слышалась, что у Агнес мороз по коже прошел. Злоба холодная, ледяная, смертью пахнущая. Она хотела ответить, чтобы все объяснить. Она и рада бы, да как тут слово произнести, если тебя за горло держат крепче, чем веревка висельника. Девушка только руками в его руку вцепилась, чтобы хоть чуть легче было, да глаза таращила. А главное, понимала, что реши он ее прямо здесь задушить или шею сломать, то никто его не остановит, ничего ей не поможет, даже все ее силы, перед которыми иные сразу склоняются. А он тут ее и отпустил.