Путь инквизитора. Том первый, том второй. полностью

Волков слушает их, но не очень-то верит: что этим мерзавцам стоит пару ящиков на дне для себя оставить? Сам он нырять, конечно, не будет, не проверит. В общем, до вечера выловили совсем немного белого металла.

Почти дотемна серебро складывали и перевозили в лагерь. Когда Волков, уставший, приехал к своем шатру, там его встретил Вилли.

— Вы ко мне, ротмистр? — спросил он, надеясь, что молодой офицер не задержит его надолго.

— Да, господин генерал.

— Что у вас? Только быстро давайте, я устал.

— Я только что из Нойнсбурга, отдавал мушкеты в ремонт. Кажется, мастер неплохой, сразу разобрался с делом, говорит, знает, как чинить трещины.

— Отлично, — сказал Волков, усаживаясь за стол, что был возле шатра.

Гюнтер стал подавать ужин, а Вилли продолжал:

— Я сказал мастеру, что нам очень нужно, чтобы ремонтировал он мушкеты побыстрее, так как в них у нас нужда, а он в ответ, что если у нас в них нужда, то он, помимо тех, что отремонтирует, может продать мне новых дюжину.

Вот эта маленькая новость кавалера порадовала.

— У него есть дюжина мушкетов? Вы их видели?

— Нет, он сказал, что они сейчас не у него, но к тому времени, как я приеду забирать отремонтированные, они у него будут.

— Дам денег, если хороши, так обязательно купите.

— Прекрасно, господин генерал, большая помощь от них в бою.

Это Волков и сам прекрасно знал, он махнул молодому ротмистру: ступайте. Тот повернулся было, но остановился.

— Чуть не забыл, я на почту в городе зашел письмо отправить, а почтмейстер и спрашивает, не из войска ли я маршала фон Бока, а то писем для офицеров много. Для вас вот письма. — Вилли достал из-под бригандины пачку писем и протянул их генералу.

— Мне? Все? — удивился тот, забирая бумаги.

— Все вам, — ответил Вилли, после поклонился и ушел.

— Гюнтер, еще света! — крикнул Волков, а сам стал смотреть, от кого письма.

Первое от жены — нет, не то он искал. На втором всем известный герб — это от его высокопреосвященства. И его кавалер отбросил — потом. Корявые буквы, кляксы, ошибки в каждом слове — от графини Брунхильды фон Мален. Тоже не то. И вот оно. То письмо, что он искал. Буквы красивы и ровны, он их сразу узнал, хоть видел этот почерк не очень много раз. Кавалер сразу развернул письмо. Гюнтер еще только ставил свечи в подсвечники, а он уже, щурясь, взялся за письмо.

«Милый друг мой на множество лет. Хочу знать, как вы, о том все мои мысли, иной раз до утренних звезд заснуть не могу, все думаю про вас. Хоть и не глупа, а слезы все равно прорываются, как подумаю, что вы ранены, или попали в плен, или, храни вас Бог, еще что хуже. Без вас я и жизни своей теперь не помышляю, хотя жизнь во мне, что дал Бог, живет и крепнет. Теперь ее уже и другие замечают. Ведьма, что монахиней прикидывается, все замечает. Уже говорит мне о том и жене вашей сказала. Жена ваша теперь ни к обеду, ни к ужину не выходит, только злится на меня, бранится непрестанно. Слуг подбивает мне не повиноваться, грозится из дома гнать. Но я ее не слушаю, что мне до нее, Ёган и другие слуги меня слушают, а не ее. Ёган говорит, что, если с вами что случится недоброе, я в беде одна не останусь, что вы обо мне уже позаботились. Но мне того мало, хочу, чтобы вы живой и здоровый домой вернулись, видеть вас мечтаю, молю о том Господа всякую минуту. Обо мне вы не беспокойтесь, я, слава Богу, здорова и сильна, и плод ваш во мне, слава Богу, растет, как положено.

Казалось бы, письмо это кавалер ждал более всяких других, а оно его огорчило. Теперь он злился на жену и на ее монахиню за то, что не дают его Бригитт спокойно жить. Он взял в руки письмо от жены и бросил его на стол опять, не стал даже читать. «Как приеду, построю для нее дом. В месте самом красивом, на берегу реки. И дом этот будет богаче и больше моего, пусть жена злится».