— Вернее, ночью, в полночь, как все спать лягут и сменятся первые караулы, — продолжал Брюнхвальд. — Подниму на всякий случай третью роту, всех свободных от караула людей из роты Рене и роту Рохи. В полночь арестую их казну. До утра подготовлю в других частях офицеров, заодно и проверю их желание служить вам дальше, а утром зачитаю ваш приказ.
— Действуйте, Карл, — дал добро Волков, думая о том, что Брюнхвальд вернулся очень вовремя.
Он благодарил Господа за такого товарища.
⠀⠀
Поутру в лагере началась суета, солдаты и старшины корпораций бегали по частям, советовались, разговаривали с офицерами. Но еще на заре Роха со стрелками и Рене с половиной своей роты окружили шатер генерала. Все при доспехе и оружии, полковник Брюнхвальд при них. И вид у них такой, что только попробуй сунуться. Да и среди офицеров, с которыми Брюнхвальд еще ночью побеседовал, солдаты поддержки не нашли.
— Чтоб я даже не слышал о всяком таком! — предупредил своих подчиненных капитан кавалерии фон Реддернауф. — Я в эскадронах бузы не потерплю!
— Кто отважится идти к генералу и требовать вернуть казну, будет считаться бунтовщиком, — предупредил на всякий случай своих людей Рене, и те сразу все поняли.
А Рохе и говорить никому ничего не пришлось, стрелки — солдаты привилегированные, высокооплачиваемые. Из них никто и не думал бузить или чего-то требовать. Тем более что все сержанты из роты с Волковым с первых дней. Они в него поверили еще в те тяжкие дни, которые провели в чумном Фёренбурге.
Если какая-то суета и случилась поутру, так это были люди из полка полковника Эберста да ландскнехты. Но эти бузотеры известные, у них буза по любому поводу прорастает. Но и их капитан Кленк не поддержал, все так и сошло на нет. И к тому времени, как господин генерал проснулся, от всей суеты в лагере были лишь шесть депутатов от рот, что просили дозволения говорить с генералом.
Генерал принял их во время завтрака у своего шатра в присутствии половины своей гвардии и высших своих офицеров. Он объяснил солдатским старшинам, что берет их казну на хранение. И что все будет солдатам возвращено, как только истекут контракты. А возможно, казна еще и приумножится после окончания кампании.
— Говорят, что воевать мы будем с кантонами, — без всякой радости заговорил один депутат.
— А хоть и с кантонами, — беззаботно и ласково отвечал генерал, — что с того? Я с ними уже воевал и не один раз бил их крепко. Не веришь, так можешь у моих людей спросить, что на ярмарке на той стороне со мною были, и что у реки их били, и что у холмов их громили.
— Про то мы слыхали, — признался другой депутат, — но вот война — дело неверное: сегодня ты горцев бьешь, завтра они тебя.
— Людишки многие промеж нас думают, что хотели бы отсюда домой пойти, а не кантоны воевать, — поддержал его другой. — Они думали, что мужика побьют да по домам разойдутся. Говорят, что горца бить не подписывались, только на мужика.
— Я сам эти контракты писал, — заметил кавалер теперь уже строго, — думаю, что у полковника Эберста контракты от моих не отличались, и ни у меня, ни в его бумагах ни слова про мужика нет, сказано там, что до осени, до первого числа. Каждый из вас под таким контрактом палец ставил и на том крест целовал, а посему, если кто до осени уйти надумает, тот дезертир, и с ним я кротким и добрым не буду.
На такое и сказать депутатам было нечего, не злить же генерала, поэтому один из корпоралов и сказал:
— Май кончается, а нам за июнь жалованье положено, вперед платить обещали.
— Вот это разговор правильный. — Генерал сразу стал мягче. — Идите в роты, пусть офицеры подадут списки личного состава. Жалованье получите вперед, как и договаривались.
Он хотел закончить этот разговор и закончить завтрак, чтобы побыстрее отправиться к реке серебро вылавливать, а эти глупцы его отвлекали. Слава богу, ушли наконец. И когда Волков уже вставал из-за стола и вытирал рот салфеткой, Брюнхвальд, довольный, сказал ему:
— И побузить им не дали. Теперь пойдут за нами на горцев, никуда не денутся, а купчишкам я уже сказал, чтобы трофеи все покупали только у Мильке, иначе в лагерь не пущу.
⠀⠀
Тех двух сундуков, что привезли люди из Ламберга, опять не хватило, хотя сундуки были большие. Рассыпного серебра вошло в них по семь пудов в каждый, так тяжелы они стали, что два самых крепких гвардейца на крутой берег такой сундук еле затащить могли. И при этом еще немалая куча слитков россыпью осталась лежать. А уж сколько серебра в ящиках со дна достали, так Волков сбился со счета. Хорошо, что Фейлинг с Максимилианом додумались у брата Ипполита бумаги и чернил просить и теперь все, что взвесили или посчитали, записывали на листы. Кавалеру обед к реке принесли; пока он ел жаренную с чесноком курицу, запивая ее пивом и заедая солеными кренделями, Максимилиан взвесил следующую партию, почесал темя грязными от чернил пальцами и крикнул:
— Кавалер, а знаете, сколько у вас серебра уже?