— Уговоришь хозяев?! Что ты там себе надумал? Обозлить меня желаешь? — Теперь уже кавалер смеялся, не скрываясь. — Знаешь, жид, сейчас я сижу и думаю: а не позвать ли мне моих людей. Позову — пусть принесут мне мой любимый топор или крепкий люцернский молот. Возьму, что принесут, да и убью тебя. Одним ударом убью. Или нет, не буду я благородное оружие о тебя марать, прикажу гвардейцам повесить тебя на заборе. Я всех мерзавцев на заборе вешаю.
— Я тут ни при чем, — вымолвил Коэн, а сам повернулся и посмотрел на своего человека, который стоял у дверей: на месте ли, успеет ли помочь. — Я лишь посланец тех людей, хозяев серебра. Уверяю вас, друг мой, те люди влиятельные.
— Влиятельные? — Волков уже и впрямь начал раздражаться. — Кто они? Может, это сам император? Так он мной доволен, брошь подарил мне за победу, брошь дорогую. Недавно штатгальтер его у меня был. — Кавалер заметил удивление во взгляде гостя. — Что, не ведал про то, жид? — Волков зло рассмеялся и продолжил: — Или, может, курфюрст какой на меня обозлится? Так то мне уже не страх, я с одним курфюрстом уже враждую не первый год. И с другими готов за свое серебришко повраждовать. Ну, жид, говори, кто те влиятельные люди.
— Те люди весьма влиятельны, господин рыцарь, вы даже не знаете, с кем распрю затеваете!
— Знаю, — прорычал Волков, — знаю. То купчишки богатые из Нижних земель или из Экссонии, а может, и те и другие вместе. Поганые еретики, сволочь, торгаши. — Тут кавалер, нагнувшись, схватил гостя за плечо, подтянул ближе к себе, заглянул ему в лицо и щелкнул пальцами перед носом Коэна. — Вот так пальцами щелкну и буду знать их имена. Это не я не знаю, с кем связываюсь, это они не знают, с кем связываются. — И взгляд его в это мгновение так холоден был, так страшен, что Коэн попытался отстраниться, но кавалер держал крепко. — Что твои купчишки мне сделают? Войну затеют? Горцам еще денег дадут? Это им дороже потерянного серебра станет, много дороже. А если я еще и побью горцев? Тогда вообще, считай, деньги на ветер кинули. Или что, сеньору моему на меня пожалуются? — Кавалер только усмехается. — Что еще? Убийц наймут? Так это им денег не вернет, а я про то опять же узнаю. И такое им устрою, что они кровью блевать будут, а их дети язвами изойдут. Ну, говори, жид, чего еще мне бояться от твоих влиятельных людей?
— Коли так, то нечего вам бояться, господин рыцарь, — разумно предположил гость, вставая.
— Ну а раз ты так считаешь, то иди и напиши дружкам своим про это, — успокаиваясь и выпуская гостя, произнес генерал. — Ступай, пиши. Дурак старый! Бог свидетель, ждал тебя как гостя желанного, а теперь видеть тебя не хочу. Убирайся.
Наум Коэн уходил, кланяясь и кланяясь, чтобы больше не злить яростного генерала. А когда ушел, кавалер откинулся на спинку стула и вздохнул: «Жаль, что ушел. Я уже думал, что он хоть малость поторгуется за серебро. А он о том и словом не обмолвился, наверное, взялся для купчишек это серебро у меня отобрать за долю для себя. И не вышло. Вот купить и не попытался. И опять я ярился, готов задушить уже был вора этого. А гнев — это грех. Агнес и монах в один голос велят держать себя в руках. А как тут удержишь? Один воры вокруг. Одни воры».
Как стало темнеть, поехали в купальни. С Волковым из молодых господ были Георг Румениге, Рудольф Хенрик, Людвиг фон Каренбург, самый юный из всех Курт Фейлинг и, конечно, тот, кто брался устроить вечер, — Стефан Габелькнат. В охрану кавалер взял сержанта Хайценггера и четверых гвардейцев.
Ночь стояла теплая и тихая, безветренная. До купален доехали, когда уже на небе появилась луна. Въехали в ворота, в большой двор. Красивое большое здание со множеством больших окон, из которых лился свет и едва-едва слышно доносилась музыка.
У ворот их встречал богато одетый господин.
— То Карл, наш распорядитель купален, — сказал Габелькнат, помогая Волкову спуститься с коня. — Карл, дамы прибыли?
— Отчасти, господин. Лишь четыре пока, они в главной зале, — отвечал тот с поклоном.
Молодые люди заметно волновались, шутили, толкались, поправляли одежду и прихорашивались, вели себя, как и положено молодым людям перед встречей с женщинами. А Волков не прихорашивался. Он уже был далеко не молод, раны старые на лице и голове, хромота… Что тут поделать? Дамам придется принять его таким, каков есть.
При входе его встречали сразу несколько людей. Все низко кланялись. Габелькнат сразу представлял их кавалеру:
— Мейстер Маркус, глава наших музыкантов.
— Что господин генерал желают слушать? — спросил музыкант.
— Веселое, — отвечал кавалер, даже не задумываясь, — только веселое, и еще играйте танцы, и пусть барабаны бьют потише, они мне на войне надоели.
— Все так и будет, — с низким поклоном произнес мейстер Маркус и ушел.
— Наш виночерпий, Габриель, — продолжал Габелькнат.
— Вин у нас целый погреб, с какого изволите начать вечер?
— С токая, и мадеру поставьте на стол, херес тоже.
— Это всё вина крепкие, дамы могут и захмелеть, — предупредил виночерпий.
— То и надобно, — отвечал кавалер. — Впрочем, поставь то, что любят дамы.