…Взяли почти пять сотен пленных, большинство пленных были райслауферы из соседней южной земли, но даже их генерал велел не трогать. Тем более не разрешал резать местных. Все они были ему нужны, особенно офицеры и сам генерал Каненбах, тяжко раненный в левую руку картечью либо мушкетной пулей.
— Руку пришлось отнять, — говорил лекарь Волкову. — Он в дурном здоровье, крови потерял изрядно, а сам немолод, уже не знаю, сберегу ли его.
— Да уж приложите усилия. Он мне надобен, слышите, надобен.
Сказав это, кавалер пошел в палатку, чтобы поглядеть на поверженного врага. За ним хотел было увязаться Габелькнат, но у прапорщика Брюнхвальда хватило ума и такта его остановить.
В палатку Волков вошел один. Каненбах, страдающий, лежал на боку к нему спиной, культю его запеленали в тряпку. Сам горец чуть раскачивался от боли, как будто баюкая обрубок. Он словно почувствовал, да нет, скорее услышал лязг доспехов, и оттого повернулся.
— А, победитель пришел насладиться зрелищем поверженного врага!
Волков молча смотрел на него. Каненбах был бел, совсем бел лицом и едва шевелил серыми губами.
— Уж не знаю, чего вы задумали, почему не убили меня, а лечите, но скажу вам сразу: не надейтесь, я вам никакой помощи не окажу, а буду лишь мешать всячески по мере сил. Господом Всемогущим клянусь!
Кавалер опять ничего ему не ответил: упрям, как и все горцы, глуп, как и все упрямцы.
— А если бы вы мне в руки попались, так я бы вам жизнь сохранил, только лишь чтобы доставить вас в Шаффхаузен, а там четвертовать на площади.
Волков и на этот раз ему ничего не ответил, а повернулся и пошел прочь из палатки.
«Можешь пыжиться, старый дурак, и надувать свои дряблые щеки, но раз уж попал ко мне в руки, то сделаешь то, что мне надобно. Не живой, так мертвый всяко будешь мне полезен, и согласия твоего мне не нужно».