— Я, что, болел? — спросил Волков.
— Конечно! Почитай неделю в лихоманке провалялись. А уж трясло то вас как. И трясло, и трясло. Я аж молиться устал. Думал, уже все, нет у меня господина. А монах приходил и говорил: «Крепок твой господин, молись еще за него!». И велел вам отвар елки давать и еще каких-то трав. Вы лежите, я побегу на кухню, еду принесу.
Он убежал, а солдат подумал, что вообще не хочет есть. Он лежал и недоумевал: «Неделю? Я что, тут неделю?». Последнее, что он мог вспомнить — это поединок, а еще мучительная операция. А вот потом словно обрезало.
Вернулся Ёган, принес хлеб и теплое молоко с медом.
— Что было, пока я спал?
— Да ничего особо и не было…
— И никто мне не писал?
— Писать-то не писали, а вот приходить проведать — приходили. Много кто приходил.
— Ну и кто же?
— Так барон приезжал.
— Барон?
— Ага, приезжал.
— А еще кто?
— Госпожа Анна один раз была.
— А еще?
— Лекарь. Отец Левитус по два раза на дню захаживал. И даже сам аббат каждый день приходил. Тут все за вас переживают. Ах, да, забыл сказать. Сам граф приезжал с господами.
— Молодой граф?
— Ага, приезжали. Зашли, пошептались с аббатом, спросили у меня, не нужно ли чего.
— Ну, а ты?
— А что я? У нас, вроде, есть все. Аббат велел давать все, что нужно. Велел беречь вас.
— Беречь?
— Ага, говорит, береги своего господина и молись.
— И ты молился?
— Да по пять раз на дню. А вы как себя чувствуете, господин?
— Не знаю.
— А есть хотите? Я вам молочка принес.
— Нет.
— Да как же нет? Вы неделю не ели ничего. На вас одни глаза остались.
— Ты лучше давай езжай в замок да посмотри вещи мои, коней поверь.
— Так, что, уезжать будем?
— Будем. Как на ноги встану — так поедем.
— Ну что ж, хорошо, господин. Сейчас поеду.
И тут Волков вспомнил про дочь барона. Конечно, она не могла приехать и проведать его, но он все-таки спросил на всякий случай:
— А еще никто не приезжал?
— А, точно! — Вспомнил Ёган. — Бродяга ваш приезжал, этот Сыч. Вчера приехал, так тут и остался, вас дожидается.
Конечно, Волков рассчитывал не на это, он вздохнул, помолчал и сказал:
— Ладно, зови его.
Ёган, сходил за Сычом. Тот был в келье паломников.
— Рад видеть, что хворь отступила, экселенц, — говорил он, зайдя в келью Волкова, — не смел бы беспокоить вас в такой час, да дело больно интересное.
— Ну!
— Позавчера к ночи, в трактир пришел убогий, и принес трактирщику бумагу.
— Все?
— Нет не все, бумага была важная, трактирщик заволновался, сел писать ответ тут же.
— А говорил, что грамоты нашей не разумеет, — заметил Ёган.
— Все он разумеет, — продолжал Сыч, — написал он, значит, бумагу и послал своего холопа с ней.
— И куда холоп пошел? Знаешь? — спросил солдат.
— Вот и я так подумал: куда холоп с ней пойдет? Подумал, что господину коннетаблю будет интересно, взял да и пошел за ним. А холоп-то пошел к замку.
— К нашему? — зачем то спросил Волков, как будто там были еще замки.
— К вашему, экселенц, к вашему. Только не в сам замок, туда бы его не пустили, стемнело уже. А пошел он к башне, к самой большой.
— К донжону.
— Ну да, в той башен окно одно светилось, холоп стал свистеть, свистел, пока из окна не выглянула баба.
— Ты, ты ее разглядел?
— Да куда там, темень же кругом, я по голосу понял, что баба. А потом эта баба из ворот вышла, стражники ее выпустили ночью.
— Ты разглядел ее? — не отставал солдат.
— Экселенц, темно было, луна чуть светила, да мало видно было, видел я, что она ростом с холопа трактирщика, а тот не махонький.
— Так-то была эта кобыла Франческа, — догадался Ёган.
— Так вот, баба потом пошла в замок, а холоп не уходит, ждет. И я жду.
— Хитер ты, Сыч, — восхитился Ёган.
Сыч, не без гордости согласился, кивнув головой. И продолжил:
— Подождали мы с ним малость, и эта баба вышла опять, потолковали они с ней и холоп пошел обратно. Я за ним. Холоп пришел в трактир и из рукава достает бумагу. Отдает трактирщику. Трактирщик ее читает, и садится писать ответ. Трактирщик, значит, бумагу пишет, а я гляжу: калека-то в трактире сидит, ждет. Трактирщик бумагу дописал и убогому ее отдал.
— А ты глянул, куда он пошел? — спросил Волков.
— Хотел, было, да куда там, пока я к двери шел, он как растаял. Словно не было его. Хотя я в темноте хорошо вижу.
— Ёган, а много в Рютте убогих? — поинтересовался солдат.
— А чем убог то он был? — спросил Ёган у Сыча.
— Доходяга, кожа да кости, сам пег, годков за тридцать, бороденка, как у козла, крив на правый бок, хром на правую ногу. Ходит — качается, — четко описал убогого Сыч.
— Так то наш сапожник, — сразу догадался Ёган. — Его так и кличут — кривой Стефан.
— Сапожник, значит, — задумчиво произнес солдат. И помолчав, добавил, — думаешь, письмо было от этого скомороха ла Реньи?
— От скомороха, не от скомороха, к чему нам гадать, мы, чай не цыгане, — отвечал Сыч, — возьмем колченогого, да спросим, от кого письмецо то было.
— Молодец, ты, Сыч, — сказал солдат.
— Для вас, экселенц, стараюсь, — отвечал ловкий мужичок, заметно и заискивая и с просящими нотками в голосе.
— Чего? — спросил Волков. — Деньги нужны?
— Нужны, экселенц, поиздержался я, — мямлил Сыч.
— Я ж тебе давал, и не мало, пропил что ли?