— Терпите, господин, скоро приедем, монахи вас залечат. Они в этом проворные.
— Ёган.
— Да, господин.
— Ты готов отсюда уехать?
— Куда? Когда? Сейчас, что ли? А к монахам, не едем, что ли?
— Господин, — подал голос брат Ипполит, — нельзя вам сейчас уезжать, пока ногу не залечим.
— После монахов, собрать вещи и уехать готов? — продолжал Волков.
— Да куда?
— Да хоть куда.
— В ночь ехать? Зачем в ночь ехать? Давайте хоть утра дождемся.
— Дождемся, ладно.
— А куда вам ехать, зачем? Вас здесь почитают более барона, — сказал Ёган.
— Да, — подтвердил монах, — вы уже на все графство знамениты.
— Дураки вы оба, — отвечал Волков, — не понимаете. Убьют меня здесь. Ворье меня ненавидит местное, благородные меня ненавидят, дочь барона со служанкой меня ненавидят, а теперь еще миньоны герцога в «друзья» записались.
— Все ничто, — сказал Ёган, — а вот насчет дочери барона — тут, конечно, не поспоришь. Стерва еще та.
Тут телегу качнуло на кочке, это вызвало новый приступ боли в ноге.
— Не тряси так, Ёган, — сказал монах, — господину тяжко.
— Терпите, господин, — с пониманием говорил слуга, — вон уже замок, госпожи Анны завиднелся. Скоро и монахи будут.
Все длилось долго, очень долго. Монахи разрезали ногу, вытянули древко, и стали искать наконечник. И лезли все глубже и глубже. Ковырялись, и ковырялись, и ковырялись, потом переговаривались и снова резали плоть, и снова ковырялись, капли почти не помогали. И терпеть это было все невыносимей с каждой минутой. Волков стиснув зубы молчал. Обливаясь потом. Вцепившись в края стола, на котором он лежал, терпел. Молчал. Иногда только судорожно вздыхал и снова стискивал зубы. Он не мог по-другому, здесь были еще монахи кроме лекарей и Ёган. Поэтому ни выть, ни скулить, ни причитать он не мог. Мог только зажмуриваться да шумно дышать носом. И мечтать, мечтать о потере сознания.
Но силы кончаются у всех, даже у него они кончились, и когда он готов был на них уже зарычать, старый лекарь произнес:
— Вот он, я разведу мускулы, а ты бери щипцы и тяни, тяни прочь от жилы, что бы, не дай Господь, задеть ее. Понял?
— Да отец, — отвечал молодой лекарь.
— Ну, тяни.
— Тяну — не идет, за кость цепляется.
— Пробуй расшатать, иначе еще резать придется.
Волков думал, что до этого боль была невыносимой. Но теперь он готов был орать, или дать брату Ипполиту в ухо, лишь бы эта пытка прекратилась. И ту он услышал:
— Все. Пошел.
— Вытягивай, аккуратненько. Молодец. Все, вышел, — отец Ливитус облегченно вздохнул. — Я доволен тобой, брат Ипполит.
Монахи, державшие лампы, дружно загалдели. Волков не знал, как он выдержал эту боль, а теперь она стала стихать.
— Все, зашиваем, — сказал старый лекарь поглаживая руку солдата. — Терпите друг мой, вы удивительный человек. Вы лежали так, как будто вас все это не касалось. Редкая стойкость.
А у Волкова не было сил даже ответить ему.
— Все, мы уже зашиваем, — продолжал монах. — А потом я дам вам сонных капель. Ночевать будете тут, а завтра посмотрим, что будет с раной.
Потом Волков что-то выпил, а потом монахи и Ёган перенесли его в холодную келью. Солдат все никак не мог заснуть, а рана все болела.
— Холодно тут, — сказал он. — Ёган, попроси у монахов одеяла.
— Господин, вы укрыты одеялом и еще плащом сверху. — Отвечал слуга.
— Попроси еще, холодно мне.
Нового одеяла он не дождался, заснул. Вернее, не заснул, а забылся. Тут же то ли просыпался, то ли приходил в себя от озноба. И снова засыпал. Ему почти все время было холодно. А когда на заре пришел отел Ливитус, чтобы проведать его, солдат с трудом понимал, что происходит. Монах щупал его пульс, трогал лоб, смотрел мрачно и, наконец, сказал:
— Ну, вот и началось.
— Что началось? — спросил Ёган.
Старый лекарь поглядел на него и ответил:
— Молись Господу нашему за господина.
И ушел, а Ёган начал цепляться к брату Ипполиту, но и тот ему ничего не ответил и тоже ушел.
⠀⠀
Иногда солдат просыпался, слышал людей и просыпался. Он не знал, что это за люди, он просто хотел пить. Все время хотел пить. Ему хотелось пить, когда было жарко, и даже когда было холодно. Он пил, а потом засыпал, а ему снились плохие сны. Ему снились его друзья. Все они были уже мертвы. Это были его боевые товарищи, которых он давно похоронил. А еще снились ему рвы, заваленные трупами, сожженные деревни, бедные церкви еретиков, обезлюдившие города, трупы лошадей на окраине дороги. Но больше всего старые боевые товарищи. Они ничего ему не говорили, просто смотрели на него, а Волков знал, что они его ждут.
Когда он проснулся, он тут же забыл про них. Открыл глаза, прислушивался, оглядывался. Он не сразу понял, где он. Лежал в маленькой каморке с малюсеньким окном на твердой доске вместо удобной перины. «Я у монахов, — догадался солдат. — А где Ёган?». И тут дверь открылась, и на пороге появился Ёган. Он увидел, что глаза Волкова уже открыты, и сразу обрадовался.
— Господин, вы очнулись! А монах мне уже вчера говорит, мол, господин твой идет на поправку. А я-то думаю, вот, дурень старый, какая поправка, когда господин мой при смерти? Видно, грех на монаха так думать.