— Нет, экселенц, я к вину равнодушный.
— А что, кости?
— И играть я не люблю.
— Да не мог ты столько денег прожрать, — и тут солдат догадался, — на баб спустил все.
— Да не то, что бы на баб… На одну… Тут появилась в трактире одна бабенка. Молодая. Вся такая… аж голова от нее кругом, похлеще, чем от вина.
— И ты, дурак все деньги на нее спустил, я ж, вроде, тебе пол талера давал, ты все потратил?
— Уж больно она много берет, — виновато отвечал Сыч.
— Так, брал бы кого попроще.
— Да рахобы и шваль мне без интереса, — объяснял Сыч.
— Я твоих девок оплачивать не буду, — произнес солдат зло, — Ёган дай дураку двадцать крейцеров.
— Маловато, экселенц, — мялся Сыч.
— Маловато ему, — возмущался Ёган, — мужик на такие деньги со всей семьей месяц живет.
— Экселенц!.. Еще бы хоть десяточку…
— Иди, иди, — выгонял его Ёган, — господин хворый, а тут ты еще… Иди в кабак да сторожи там трактирщика.
— Ни пфеннига больше, — отрезал солдат. — Сиди там и смотри в оба. И что бы денег тебе на десять дней хватило.
Когда Ёгану удалось выгнать Сыча, он спросил:
— Вы может поесть, чего желаете, аббат велел вам всего давать, что в кладовых есть.
— Позови-ка Сыча обратно, — сказал коннетабль чувствуя, что силы потихоньку возвращаются к нему.
— Да зачем же он дался то вам.
— Зови, — Волков сел на кровати и поморщился от боли в ноге. Взял молоко, стал пить без удовольствия. Через силу.
Сыч вернулся. Стоял, ждал, пока Волков допьет. Тот допил и начал:
— Трактирщика брать думаю.
— Нельзя так, экселенц.
— Почему.
— Возьмете вы трактирщика, а он в деревне человек видный. О том сразу разговоры пойдут. И тот, кто письмецо то ему слал, об этом и узнает. И тогда ищи ветра в поле. Жидка брать нужно напоследок.
— А что ж нужно делать?
— Так убогого брать нужно, да и этого тихо, в ночь, чтобы слухи не пошли.
Волков вспомнил, что со старостой из малой Рютте Сыч оказался прав. Да и сейчас он говорил дело.
— Ну, что ж, значит, будем брать ночью.
— Да, тихонько подъехать с телегой, дверь не ломать, позвать на улицу, мешок на голову и в подвал. А там уже спросить, от кого он бумаги носит, и желательно все вызнать до утра, пока его не хватились.
— Каков ловкач! — восхитился Ёган. — Откуда ты все знаешь?
Но Сыч на него даже не взглянул, он заискивающе улыбался Волкову.
— Экселенц, может, пожалуете еще хоть десять крейцеров?
— Ёган, дай ему деньгу, — сказал Волков.
⠀⠀
После ухода Сыча, то ли от молока, то ли от новых событий, но солдату захотелось есть. Морщась от боли в ноге, он откинул одеяло и произнес:
— Давай-ка одежду.
— Господь милосердный, вы хоть когда-нибудь угомонитесь? Вы три дня назад при смерти лежали, монахи за вас большой молебен устраивали, а он только глаза открыл и одежду ему подавай. Ни поевши, ни помывшись.
— Хорошо, грей воду, — согласился Волков.
— А поесть?
— Мыться, одежду, еду.
Ёган вздохнул с укором и ушел.
⠀⠀
Раньше было непросто, а сейчас стало еще сложнее. Волков заметно похудел, и теперь с удивлением смотрел, как болтаются его ноги в его сапогах. Старая добрая стеганка была велика, а кольчуга стала невыносимо тяжелой. Он носил доспехи последние пятнадцать лет как одежду, и теперь для него была тяжела кольчуга. Он встал, его лицо перекосило от боли, а левую ногу, ступню, вывернуло. Качнулся так, что Ёган едва его успел поддержать, даже стоять было больно, не говоря уже про то, что бы идти, но он сделал шаг. И снова от боли всего передернуло. И тут до него вдруг дошло, что та хромота, которая была у него до поединка, и хромотой то не была. Так, особенность походки. А вот теперь ему придется хромать по-настоящему, а может быть даже ходить с палкой, как старику. Ему показалось, что с ним случилось то, чего он боялся больше смерти. Он стал колченогим, увеченным. Волков стоял посереди маленькой кельи, прислушивался к себе и думал о двух вещах: это навсегда или может пройти и сможет ли он сам сесть на коня. Сможет ли он сидеть на нем? Или это будет так же больно, как ходить и стоять? Ёган, придерживающий его за локоть, спросил.
— Господин, а кушать то, что будете?
Есть Волков уже хотел. Из горшка обворожительно пахло курицей, чесноком и травами, а бульон был такой густой и чесночный, что его можно было использовать как клей. Сев на лавку, он стал есть, жадно и быстро, отламывая куски хлеба, макая в чесночный бульон. Ёган было надеялся, что ему из курицы что-то достанется, но ему достались только хлеб и сыр.
— Ты телегу-то запрягай, не стой.
— Господин, так мы с вещами поедем? В прошлый раз вы говорили, чтобы я вещи собрал, так я собрал.
— Собрал, молодец. Будь готов ехать в любой момент.
А в замке случилось то, чего солдат никак не ожидал. Когда телега с измученным от боли в ноге Волковым въехала в замок, стражники, что стояли на воротах, кинулись к телеге и стали помогать ему из нее вылезти, а мальчишка из поварят, что пришел во двор за дровами, увидев его, закричал громко и звонко:
— Коннетабль вернулся! — чуть помолчал и заорал еще громче: — Наш коннетабль вернулся!