Теперь, когда дело было сделано, Волков и Брюнхвальд ехали бок о бок и могли поговорить. Кавалер незаметно рассматривал ротмистра при свете дня и делал выводы. Ротмистр Брюнхвальд богат не был. Кираса гнутая и правленая не раз, кольчужка под ней древняя, старого плетения. Шлем и поручи — видавшие виды, вместо латных перчаток — дешевые рукавицы. Левая щека под щетиной помята, видно, и зубам досталось. Но сам Карл Брюнхвальд оставался крепким и энергичным для своих сорока-сорока пяти лет. В суждениях своих был прост и строг. В общем, старый и бедный воин.
— Вы все деньги отдадите курфюрсту? — спросил кавалер. — Себе ничего не оставите?
— То деньги не мои, — отвечал ротмистр. — Быстрее бы от них избавиться, — он покосился на собеседника. — А вы что, не отдали бы деньги?
— Отдал бы, но я посчитал бы свои затраты и вычел бы их из этих денег.
— Затрат у меня нет, жалованье получено вперед до Рождества, мне еще цитадель два месяца охранять нужно.
Волков подумал, что солдаты этого честного и бедного офицера наверняка набрали себе меди в мешки, промолчал.
— Господин кавалер, — заговорил Брюнхвальд, чуть смущаясь, — дозволите ли спросить?
— Слушаю вас, — отвечал Волков, начиная догадываться, о чем пойдет разговор.
— А кем вам доводится одна из дам, что были сегодня там, на переговорах?
Кавалер усмехнулся, его догадка оказалась верной. Брюнхвальд заметил усмешку, насупился:
— Не подумайте чего плохого, я просто поинтересовался.
— Вы не первый и не последний, кто ею интересуется, — все еще улыбался кавалер, — и ничего плохого в этом нет. Она красавица.
— Редкая красавица, — согласился ротмистр.
— Да, из-за нее фон Пиллен нас и пустил в город.
— Что!? — Брюнхвальд вытаращил на Волкова глаза. Старый вояка не все понимал. — Так кем же она вам доводится?
— Не знаю кем. Подруга, наверное. Я подобрал ее в одной замызганной харчевне, она была гулящей девицей, вот теперь со мной ездит, хотя я велел ей ждать меня в гостинице в Ланне.
— Ах, она из гулящих, — понял Брюнхвальд, в его тоне послышалось разочарование, — она у вас вроде маркитантки?
— О чем вы, ротмистр? Маркитантки деньги зарабатывают, а эта только тратить умеет. Но полезна она бывает.
Брюнхвальд замолчал, не стал уточнять, в чем полезность этой прекрасной женщины, а Волков поглядывал на него и с усмешкой думал, что к этому разговору они еще вернутся.
⠀⠀
Ханс-Йоахим Зеппельт, колдун и любитель мертвецов, был существом на редкость мерзким и вонючим, но даже ему какая-то добрая душа дала дерюгу, в которую несчастный кутался, пытаясь спрятаться от северного ветра. Он сидел на соломе, привязанный к колесу телеги за шею, и дрожал. А отец Семион и брат Ипполит стояли рядом, что-то ему говорили. Он смотрел на них красными глазами и, казалось, не понимал ни слова, только повторял и повторял:
— Не приму я причастия, нет, не приму я причастия.
Волков позвал к себе попов и спросил:
— Обвинение готово? Нужно писать решение трибунала.
— Так то дело минутное, — вяло отвечал отец Семион, — хоть сейчас все напишем да подписи поставим. Бумаги готовы.
— Ну так давайте заканчивать дело и убираться отсюда.
Брат Ипполит молча поглядел на отца Семиона, сам говорить не решался, а тот вздохнул и произнес:
— Дело придется заканчивать уже не здесь, его с собой брать нужно.
— Куда? — зло спросил Волков. — Куда его брать?
Отец Семион промолчал.
— Ну, туда, куда мы пойдем из города, а там передадим его в руки истинного трибунала, — пролепетал брат Ипполит.
— Чтобы нас отсюда выпустили люди курфюрста, я отдал им пушку стоимостью в тысячу талеров. Они поставили условие: ни одного хворого среди нас, по-другому не выпустят. Он похож на здорового? — с раздражением осведомился кавалер.
— Ну, может, мы вывезем его тайно? — предложил отец Семион.
— Ты ополоумел, поп? — заорал Волков. — Я дал слово! Тебе, может, и непонятно сие, но я, рыцарь, дал слово другому рыцарю. — Оба монаха молчали, а кавалер все еще с раздражением продолжал: — Я не пойму, в чем дело, почему мы не можем его осудить прямо сейчас? Отвечайте.
— По закону Церкви нельзя отпустить еретика не раскаявшимся и не принявшим причастия, — спокойно проговорил отец Семион, — а если он в ереси или колдовстве своем упорен, то дается ему на раздумье сорок дней, а потом принуждают его. Молитвами и железом.
Волков поднял руку и указал на восток:
— На той стороне большой отряд еретиков. Человек сто пятьдесят, и баржу готовят, повезут в город пушки, иди, поп, и договорись с ними, попроси, чтобы не били нас сорок дней, пока этот дьявол не раскается.
Их разговор стал привлекать внимание солдат, они останавливались и слушали.
— И жечь его нельзя, и брать с собой нельзя, отпустить этого душегуба, что ли? — спросил сержант Карл, выражая общее солдатское недоумение.
— А ну займитесь делом! — рявкнул на солдат кавалер. — Ждете, пока безбожники переправятся? Выкатывайте бочки из подвалов. Не ждите. Пруфф, какого черта они у вас прохлаждаются, дел у них нет? Пусть грузят ядра и картечь, чтобы, когда лошади освободятся, телеги уже оказались загружены.