— Да, господин кавалер.
Тут же пара солдат подхватила колдуна под локти, стали ставить его на ноги, но тот не вставал, только завывал протяжно. Тогда к ним на помощь пришли еще два солдата, они потащили толстяка к костру, при этом с колдуна дерюга сползла, обнажая белое, уродливое, в страшных красных волдырях тело, его тянули по камням, а он еще и обгадился от ужаса перед предстоящим. Жирное рыло заливали слезы, глаза были выпучены. И орал при этом, визжал так, что слышно было на милю вокруг:
— Дайте мне помолиться, дайте епитимью, не приму причастия, не приму, то грех вам! Грех ва-а-а-ам!
Солдаты остановились было, оглядывались на кавалера, ждали, что он скажет, а тот молча глядел на колдуна, и они снова тащили его, морщились и тащили. Поднимали, ставили на костер, боясь перемазаться в его крови, гное и фекалиях, которые продолжали литься из колдуна. Люди Пруффа кривились, привязывая его к столбу, а Ханс-Йоахим Зеппельт, еще недавно бывший владыкой мертвого города, визжал не преставая:
— Не приму причастия без епитимьи и покаяния, то гре-е-е-ех вам, грех вам всем, все прокляты будете за то, что душу мою погубили!
— Да нет у тебя никакой души, сжег ты ее давно, отдал дьяволу! — заорал Волков, который уже не мог выносить этот визг. — Говори, примешь причастие, раскаиваешься?
— Нет! Нет! Не приму, будь ты проклят, будь ты проклят! — визжал колдун. — Будьте вы все прокляты!
— Ты никого не можешь проклясть, проклятые проклинать не могут! — в ответ ему крикнул кавалер и двинулся к костру. — Сыч, огня мне.
— Господин, — семенил рядом с ним отец Семион, — а колдун-то прав, — говорил он негромко, — нельзя без причастия, то грех.
— За свою жизнь, — начал Волков, беря у Сыча факел, — я убил не одного человека, кто-то умирал сразу, без причастия, молитв и раскаяния. Кто-то стонал от боли и тоже умирал без причастия, а кто-то ругался перед смертью, последними словами меня материл вместо молитвы, и я не помню ни одного, кто бы успел причаститься. И среди них были достойные люди, а уж этого, — он подошел к костру, — я отправлю в ад, где ему и место. И будь что будет.
Он остановился и снова крикнул:
— Эй ты, гнилая душа, вот тут наш поп волнуется за тебя, ты будешь причащаться?
— Нет! — заорал колдун. — Нет! И то грех вам будет.
— Так катись к своему хозяину! — кавалер поднес факел к мелким щепам.
— А-а-а-а-а! — снова заорал Зеппельт. — Буду, буду причащаться, раскаяться хочу! Дозвольте раскаяться.
— Да поздно уже. — Волков не отнимал факела, желая покончить побыстрее с этим делом и убираться из города.
— Не поздно, — вдруг произнес отец Семион и осмелился отвести огонь от костра.
Волков не ожидал такой наглости и только уставился на попа.
— Умом тронулся, обнаглел? — только и смог проговорить кавалер.
— Господин, мы тут уже многие законы нарушили, — тихо заговорил монах, — а теперь вы пытаетесь совершить и грех, да еще и на глазах многих, кои могут и показания против вас дать, случись разбирательство.
— Какое еще разбирательство? — удивился Волков.
— Не извольте сомневаться, разбирательство будет обязательно, с нас с вами еще за все это спросят, — продолжал отец Семион. — Мы взяли на себя смелость судить от лица инквизиции, права такого не имея, а зная, сколь могущественны ваши враги, глупо было бы думать, что они упустят шанс осудить вас, так давайте не дадим им лишнего повода, я причащу его, то времени много не займет.
Поп был прав, Волков опустил факел. А поп тем временем вооружился Святой Книгой и Символом веры, достал склянку с вином и хлеб для причастия. Подошел к колдуну, что был уже привязан к столбу, и заговорил с ним. Он тихо говорил, колдун нудно выл, озираясь по сторонам со страхом и злобой. Волков боялся, что это затянется надолго, поэтому повернулся к солдатам и крикнул:
— Чего рты разинули, ждете, пока еретики придут? Грузите оружие на свободные подводы, не успеем дотемна все вывезти, станем ночью возить. Ничего здесь не оставим.
Солдаты зашевелились, а кавалер сунул факел Сычу и принялся ждать, пока поп закончит таинство.
Отец Семион и рад был закончить побыстрее, да толстяк не спешил, он все говорил и говорил, признавался и признавался в страшных делах своих, вспоминая все новые и новые прегрешения. Уже вернулась партия людей, что уходили за город со вторым обозом, уже и загружены были почти все подводы, а колдун все не унимался. Говорил так, что слюна на губах пеной становилась.
— Роха, — раздраженно позвал Волков.
— Да, я тут, — отвечал тот, подходя к кавалеру.
— Не жди, вези раку в лагерь, нечего лошадям простаивать, сгрузишь раку, останешься при ней, а подводы сюда отправишь.
— Эх, — вздохнул Скарафаджо, — хотел костер поглядеть.
Он пошел к обозу, а Волков остался, сел на тюки с тряпками и одеялами, что взяли на квартирах после победы над еретиками.