Золота больше не было, а Волков на эти деньги так рассчитывал. Кавалер злился и на попа, который украл золото, и на фон Пиллена, который потребовал не покидать лагерь, и на Сыча, который за попом не уследил, хотя и не обязан был следить, и даже на Ёгана, который устроил кровать из мешков с едой.
— Иди, — коротко бросил Волков Сычу, а Ёгану сказал: — Ты бы, дурак, кровать какую мне бы соорудил, чего я сплю, как маркитантка, на мешках?
— Господин, так Брюнхвальд к вам днем приходил, спрашивал, не нужна ли вам мебель, у его солдат инструмент есть, они уже и стол, и лавки сделали, а вы велели сказать, что заняты. Хороший офицер Брюнхвальд, у него уже за столом все солдаты едят, не то что у Пруффа. А я…
— Иди, дурак, — заорал кавалер, — иди, скажи ему, что кровать мне нужна! И перину спроси, к людям фон Пиллена сходи на заставу, скажи, что перину купить хочешь, пусть сыщут.
Он не дождался, когда вернется слуга, солнце еще не село, как он заснул, пьяный от вина и черный от злобы. И кровать ему была не нужна, завалился на мешки с горохом, как простой солдафон, и тут же погрузился в сон. Сапог не сняв.
⠀⠀
Ветер трепал шатер, ветер был холодный и с дождем. Осень пришла, настоящая осень, предвестница зимы. А в шатре было тепло, Ёган раздобыл где-то печку, небольшую, железную, с трубой. Не простую жаровню, дым от которой коптил бы купол шатра и выедал глаза до слез, а печку, такие Волков видал у богатых офицеров в палатках да у знатных сеньоров.
Кавалер лежал в тепле и слушал, как бесится ветер там, за стенами шатра. Ёган пришел и, улыбаясь, как старому другу, сказал:
— Проснулись, господин, а нам печку дали. Теплая, хоть и махонькая, дров надо совсем малость, а греет как большая.
— Брюнхвальд дал?
— Зачем Брюнхвальд, Брюнхвальд нам кровать и стол с лавкой делает, а печку дал кавалер фон Пиллен. Я как к его людям сходил — перину попросить, так фон Пиллен велел нам дать перину и печку, бесплатно. Сам с ними приехал и как увидел наш шатер, так прям разволновался, спрашивал меня все: откуда у нас такой шатер с гербами да где мы его взяли? А я говорю, так с боем взяли у арсенала, хозяина побили и получили с трофеями. И штандарт с такими же гербами. А он так еще больше разволновался, все спрашивал: а видели мы, что хозяин шатра мертв? Я ему: как же не видели, когда мы его труп дозволили его людям забрать с собой. Они его на тот берег отвезли. И он был совсем мертвый. А он спрашивает: а кто ж убил хозяина, не вы ли сами? А говорю, то мне не ведомо. А фон Пиллен сказал, что раньше этот Ливенбах ихнему курфюрсту служил, и земля у него тут была, а потом он к еретикам убег, родственники у него там в еретиках. И курфюрста он здешнего порицал.
— Монах. Монах не объявлялся? — спросил кавалер, морщась от плохого самочувствия.
— Не-е, сбежал, паскуда, — беззаботно отвечал слуга, — я так думаю, мы его теперь уже и не увидим. А вы что морщитесь, хвораете? Я знал, что хворать будете, и знаю, как такую хворь утреннюю превозмочь, сам мучился не раз. Особливо после свадьбы брата, ох, как меня трясло да полоскало, страх вспоминать. Скажу вам, надо поесть и пива выпить, завсегда помогает, я вам колбасы нажарил доброй, кровяной, а человек Брюнхвальда хлеб напек белый, и пиво есть у нас. Уже с утра купчины тут вокруг лагеря ошиваются, прознали, что мы добрый трофей в городе взяли, уже солдатам всякую снедь да выпивку несут, и девки уже тоже в лагере фон Пиллена гогочут. Ждут, когда он их к нам пустит. А он не пускает, говорит им, что ждать нужно. А у Брюнхвальда…
— Господи, да заткнешь ты его сегодня? — взмолился Волков негромко, поворачиваясь на бок.
— Чего? — не понял Ёган. — Кого?
— Умываться неси и еду давай.
— А, ага, сейчас.
Он вышел, а кавалер остался лежать в шатре, в тепле. Лежал, слушал, как ветер треплет палатку, как невдалеке разговаривают солдаты, палят костры, готовят еду. Лошади ржут, недовольны, что им не дали до сих пор есть или пить. Все как всегда, все как обычно. Сколько было таких у него дней, как этот. Почти год прошел, как он ушел со службы, а ничего не изменилось. Он мечтал жить в городе или тихой деревне и навсегда забыть утренний шум солдатского лагеря.
Но пока что не получалось, он опять просыпался в военном лагере. Как и год, и два, и три, и девятнадцать лет назад. И ничего не менялось.
Хотя нет. Нет. Теперь все было не так. Раньше он просыпался в телеге, или на земле, или в холодной палатке, прикрытый мокрым или присыпанным снегом плащом. Просыпался на заре, завтракал куском хлеба, хорошо если с сыром, шел кормить и чистить коня, заступать в караул, а то и браться за заступ или топор, чтобы окопать что-то или рубить что-то. Теперь же солнце встало уже давно, а он валяется в теплом роскошном шатре, с печью, а слуга ушел за завтраком с колбасой и пивом, а он лежит на тюке серебра. И грустит сильно, что какой-то хитрый поп-расстрига увел у него шкатулку с золотом.