Да куда там, Сыч и помощники его, только взглянув на кавалера, поняли, что ласки больше не будет, и стали раздевать Магду Липке. А так как она пыталась сопротивляться и оскорблять их, то платье на ней порвали, а саму голой тащили к дыбе по полу и били ее немилосердно. Вряд ли эта женщина прежде испытывала в жизни такой позор и подобное обращение. Затем, заломив ей руки, приподняли над полом так, что едва на цыпочках стояла она и орала надрывно от стыда и боли.
Сыч взял в руки кнут, глянул на Волкова. Тот поднял один палец, что значило один удар. Палач и ударил. Откуда только умения набрался. Ударил с оттягом, с щелчком. Конец хлыста лег как надо, от зада пошел к лопаткам, пройдя меж заломанных рук и оставляя кровавый рубец вдоль всей спины. Магда Липке заорала от боли, обмочилась, а потом умолкла. И в здании стало тихо-тихо.
Волков, уставший от галдежа, стонов и воя, аж зажмурился от тишины такой. Так хорошо ему сделалось, что провел он в этом состоянии, наверное, целую минуту, а открыв глаза, с удовлетворением отметил, что все бабы замолкли от страха и даже не шевелятся. Даже мать кузнеца не издавала ни звука, разве что носом шмыгала тихонечко. И монахи перьями не скрипели и не разговаривали.
Он встал размять занывшую ногу, подошел к висящей на дыбе женщине, взял ее за волосы, задрал лицо к себе и спросил:
— И где спесь твоя вся теперь?
Магда Липке не ответила, кряхтела только, так как руки ей веревка выламывала.
— Взрослая женщина, висишь тут голая, кнутом битая, в позоре и моче своей, — продолжал он, — а все оттого, что дура. Не она дура, — Волков кивнул на жену столяра, — ты дура. И это только начало. Сыч, расскажи ей, что дальше будет.
— Дальше будет тебе несладко, — обещал Фриц Ламме, — дальше будет тебе кнут, а если кожа сойдет, то сапог из сыромятной кожи: надену я его тебе и над жаровней греть стану, пока кожа тебе все косточки в ноге не переломает, ходить уже не сможешь. Или железо калить начну, тебе телеса им жечь — кочергу раскаленную в зад хочешь? Или, может, еще куда тебе ее засунуть?
Волков так и не выпускал ее волос, смотрел ей в лицо. И женщина простонала:
— Простите, господин.
— За что? — он уже готов был обрадоваться, но, видно, рано.
— За спесь мою простите, — с трудом говорила Магда Липке.
— Только за спесь?
— Только! — выдавила она.
Волков выпустил ее волосы и сухо сказал:
— Сыч, поднимай ее.
Помощники палача потянули веревку, ноги женщины совсем оторвались от пола, руки ее захрустели, и она истошно заорала.
А Волков поглядел на других баб, что в ужасе сидели на лавке и ждали своей очереди. Ему в голову пришла простая мысль.
Он подошел к толстой жене фермера, сильной солдатской лапой схватил ее за лицо, сдавил щеки крепко и, заглядывая ей в глаза, спросил:
— Она тебя подбила на клевету?
Он так крепко сжал ее лицо, что толстуха не могла говорить, только пыталась трясти головой в знак согласия.
Тогда кавалер выпустил ее и спросил еще раз:
— Говори, чтобы писари слышали тебя, кто тебя подбил на клевету?
— Она, — говорила жена фермера, указывая на висящую на дыбе женщину, — Магда Липке меня подбила.
— Вы вдвоем это делали? — продолжал кавалер.
Как только он это спросил, слева от толстой жены фермера завыла жена столяра Иоганна Раубе Петра. Сползла с лавки на пол и там стала рыдать.
— Она? — добивался истины Волков у жены фермера.
Та судорожно кивала, говорить от страха не могла.
— Отвечай, — заорал кавалер, — писари слова твои записывают! Имена всех назови! Громко! Кто навет делал?
— Ма… Ма… Магда Липке, — лепетала толстуха, — Петра Раубе и я. Все.
— Имя свое назови.
— Марта Крайсбахер.
— А эти две женщины к делу не причастны? — кавалер указал на жену извозчика и жену столяра Ханса Раубе.
— Нет, господин.
— Хорошо, — уже спокойно произнес Волков, — хорошо. За то, что запиралась менее других, буду просить святых отцов о снисхождении для тебя.
— О Господи, спаси вас Бог, — толстуха потянулась руку целовать, да Волков руки не дал:
— Э нет, говори сначала, кто навет писал.
— Писарь Веберкляйн. Из городской магистратуры. Два талера взял, шельмец, за талер не соглашался, говорил, что грех.
— Веберкляйн, Веберкляйн. Прекрасно. — Рыцарь глянул на писарей, те все записывали. — Значит, за талер писать не хотел, потому что грех, а за два написал, греха в том не усмотрел. Молодец.
— Да, господин, так и было, господин, а что мне будет за это?
— Святые отцы решат, — отвечал кавалер, — я только дело веду, а судят они.
Волков глянул на Брюнхвальда:
— Карл, берите этого писаря.
— Сюда везти? — спросил ротмистр.
— Нет, поздно уже, в подвал тащите его и вот этих трех, а этих, — кавалер указал на жен возничего и столяра Ханса Раубе, — отпустить, вины их я не нашел.
Обе женщины вскочили, кинулись к рыцарю, целовали руку ему, благодарили, а он сказал:
— Карл, дайте им провожатого, чтобы до дома их довел, поздно уже, темно.
И они его опять благодарили, кланялись ему, называли справедливым человеком.
И сам он себя таким считал.
⠀⠀