После этого Ченнинг принялась всхлипывать и ничего не могла с этим поделать. Ей хотелось оказаться в машине вместе с Элизабет, или у нее дома, или в уютной темноте ее кровати. Хотела оказаться в безопасности и ничего не бояться, и одна только Лиз могла этому помочь. Так что она мысленно повторяла это имя – Элизабет, – и, должно быть, оно каким-то образом просочилось в реальный мир, поскольку автомобиль, скрежетнув тормозами, вдруг остановился как вкопанный. Ченнинг застыла, и, казалось, целую вечность ничего не происходило. Его обращенный к ней голос, когда наконец послышался, был тих и спокоен:
– Ты ведь любишь ее, так?
Ченнинг сжалась в комок.
– В результате мне интересно, любит ли и она тебя тоже. Как сама-то думаешь, это так? По-моему, наверняка должна.
Он еще больше понизил голос, барабаня пальцами по рулю.
– У тебя есть телефон? Я пытался дозвониться ей, но она не берет трубку. Думаю, она ответит, если увидит твой номер.
Ченнинг затаила дыхание.
– Так есть?
– Нет. Нету телефона.
– Ну конечно же, нет. Я бы нашел.
Последовали долгое молчание, жара под брезентом. Потом он опять тронул машину с места, и Ченнинг увидела, как череда зданий и деревьев сбоку сменяется порядком проржавевшей оградой из проволочной сетки. Автомобиль пошел вниз, мимо промелькнули какие-то желтые и розовые дома, и тут солнце вдруг резко пропало – они долго спускались в какую-то сумрачную пустоту. Когда машина опять остановилась, он заглушил мотор, и еще одну ужасную минуту все было наполнено лишь тишиной и молчанием.
– Ты веришь во вторые шансы? – наконец спросил он.
Ченнинг вдыхала свой собственный пот, туман своего собственного дыхания.
– Вторые шансы. Так да или нет?
– Да.
– Поможешь мне, если я попрошу?
Ченнинг прикусила губу, стараясь не всхлипнуть.
– Поможешь, черт побери? Да или нет?
– Да. Господи… Пожалуйста…
– Я собираюсь вытащить тебя из машины и отнести внутрь. Здесь вокруг все равно никого, но, если хоть раз пикнешь, я сделаю тебе больно. Поняла?
– Да.
Она ощутила, что автомобиль наклонился, услышала, как открывается дверь задка. Он приподнял ее, все еще замотанную в брезент. Сделал несколько шагов по голой земле, потом поднялся по ступенькам и вошел в дверь. Ченнинг видела немногое, пока он не снял брезент, – а потом показались его лицо и четыре стены неопрятной ванной комнаты. Он положил ее в ванну и наручниками прицепил за лодыжку к батарее рядом с ней.
– Зачем вы все это делаете?
– Ты все равно не поймешь.
С треском отмотал серебристую ленту с рулона.
Ченнинг с ужасом наблюдала за ним.
– Пожалуйста, но я хочу! Хочу понять!
Он изучающее посмотрел на нее, но она увидела у него на лице сомнение. Оно явно присутствовало наравне с сумасшествием, горечью и мрачной решимостью.
– Лежи спокойно.
Но она просто не смогла. Стала неистово вырываться, когда он пришлепнул конец строительного скотча ей ко рту и дважды обмотал вокруг головы.
Гидеону нравилось в больнице, потому что здесь всегда чисто, а люди милы и приветливы. Медсестры улыбались; врач называл его «наш молодчик». Он многого не понимал из того, что говорилось и делалось, но частично все-таки догонял. Пуля проделала маленькую чистую дырочку и не задела никаких важных органов или основных нервов. Правда, зацепила какую-то важную артерию, и люди любили ему повторять, насколько ему все-таки повезло, что он вовремя попал в больницу, а хирург заштопал его по высшему классу. Все старались поднять ему настроение, но иногда, слишком быстро повернув голову, он улавливал шепотки и странные косые взгляды. Гидеон думал, что, наверное, это из-за того, что он пытался сделать, поскольку Эдриен Уолл просто не вылезал из телевизионных экранов, а именно Гидеон и был тем мальчишкой, который пытался его убить. Может, дело было в его погибшей матери и телах под церковью. А может, все из-за отца.
