Всматривается пытливо князь в пылающее кровавым заревом далёких пожаров ночное небо. Тяжек взгляд его из-под густых бровей, а ещё тяжелее думы…
В каждом, обращённом на него взгляде, надежда… Глаза дружинника и пахаря, кузнеца и рыболова, женщин и детей наполнены верой в него, в мудрость его решений, готовы они, «не щадя живота своего», выполнить волю его… В них уверен он, ни когда не подводили они его, выполняя невозможное ценой своих жизней. А в себе..? Может ли верить он сам себе?
Думы… Тяжкие думы гнетут его. Легко и почётно принять смерть за Веру и Отечество в широком поле, в открытом бою. Врубиться храбро во главе верной дружины в пёструю орду, подминающую всё в неумолимом движении своём. Сверкнуть узким лучом меча во мраке… И крестить мечём харалужным поганых, пока не свиснет предательски стрела, не сверкнёт из-под тишка узкий злобный клинок кочевника… Легко умереть… И почётно… Без думы о будущем…
Которую ночь не спится князю…
Мчится неудержимо орда, широкой лавиной, подминая седой ковыль, оставляя степь в чёрных оспинах бесчисленных кострищ. Непреклонна воля её Повелителя, бесстрастен и безжалостен взгляд его. Выехав на вершину кургана, застыл он, всматриваясь в пылающий сиренево-багровым закатом горизонт. Темники его, сверкая багровыми отблесками на богато украшенном оружии, сгрудились позади, в почтительном молчании, ожидая приказа.
Но не отдаст он ни какого приказа, пускай всё происходит так, как происходило вчера, позавчера, пускай делают они своё дело, как привыкли они его делать за много лет, как научил он их делать… Всё идёт своим чередом и нет необходимости что-то изменять… И сил нет…
Едва тронул он поводья, и Белый послушно затрусил вниз. Усталую спину свело судорогой, заныло тупой болью поясница, и ожгла жажда пересохшее горло. Но всё это было где-то в стороне от сознания, за много лет он привык к боли, сжился с нею. Наверное, виной всему безразличие, громоздкой холодной глыбой застывшее где-то в глубине его большого тела, и теперь всякое движение страшит его прикосновением к ней. И согласен он терпеть любую боль, лишь бы застыть в неподвижности, лишь бы не прикоснуться, не ощутить холод и неуступчивую непоколебимость этой глыбы.
Сколько лет гнетёт она его? Ритмична мерная поступь коня, кажется, рубит мысль она на отдельные звенья, сплетая её причудливой цепочкой чьих-то следов… Где видел он их. В какой из стран, в каком из походов?
Молодость… Холодное презрение вызывало нём желание императоров вернуть её, их желание жить вечно…
Молчаливые даосы в тёмных халатах, они обещали и вечную жизнь, и возвращение молодости… Ему вспомнился тот странный, непривычный запах, царивший в прохладном сумраке даоских храмов, но сразу же перехватило холодом дыхание, качнулась, притихшая было глыба, отвращением и равнодушием поражая душу.
Прядёт ушами Белый, отгоняя слепней, мотает головой, стараясь, при этом выхватить что-то из ковыля под ногами, но рука привычно подбирает повод. Недовольный Белый легонько всхрапывает. Давно уже пропала у Повелителя страсть к горячим скакунам, и вполне доволен он этой толстенькой лошадкой, смирной и неторопливой, обладающей на удивление ровным ходом и покладистым характером. Всё проходит…
И молодость, зачем её возвращать? Что бы начать всё сначала? Или что-то изменить? Возродить былую страсть? За плечами долгая жизнь, и не настолько он глуп, что бы верить в возможность другой жизни, или желать её. Молодость сладка новизной, знакомством с окружающим миром, собой и собственными возможностями, но лишённая всего этого, во что превращается она — в безумие?
Он попытался вспомнить свою молодость. То же степь, но не такая, вся укрытая густыми травами, а выбеленная безжалостным солнцем, утыканная редкими пучками жёсткой верблюжьей колючки. Тихий свист ветра, да шелест песчинок, змеящихся среди мелких камешков на земле, на миг застывшие гребни барханов, гулкие под ударами копыт такыры… Ржанье жеребцов на закате, и голоса перекликающихся женщин, доящих кобылиц, из прозрачной синевы сумерек… Он вдруг перестал чувствовать холодную неподвижность равнодушия, и даже пытается повести плечами, что бы ослабить железную хватку судороги, сжавшей спину в ком боли. И сразу же, повинуясь движению его плеч, появляются по бокам услужливые телохранители. Попытка недовольно поморщиться вызывает приступ досады, и глыба вновь сковывает всё льдом равнодушия и ощущением бессмысленности всего, парализуя всякое желание.
Когда почувствовал он равнодушие и безысходность впервые? Пытается он вспомнить, когда ещё не глыба, а всего лишь тонкий, как шило, стержень, даже точка неподвижности застыла под грудью, наливая мышцы тяжестью усталости от ощущения безысходности. Тогда ещё казалось, чуть дольше полежу утром, откажусь от одного другого пустякового дела, и пройдёт усталость. Зарядит бодрость упругой силой тело, спадёт туманная пелена с глаз…