Плавно поворачиваясь, шкатулка-избушка открыла нам расписное изуречье своего крыльца. Старушка, не оборачиваясь ко мне, приглашающим жестом позвала за собой и засеменила по дорожке к крылечку.
Как я и подозревал, лапки у избушки оказались курьими, самыми обыкновенными и по этому в огромном количестве, представляя под избушкой нечто подобное бахроме, и только волны согласованного движения пробегали по ней, поворачивая избушку, согласно желанию её хозяйки.
Чуть подождав, пока избушка закончит свой плавный манёвр, и резная ступенька окажется напротив нас, мы вступили на крыльцо.
— Ноги вытирай, шибайголова. — вздохнула старушка, пропуская меня в дверях, глядя, как не решаюсь стать я на чистенький половичок, больше похожий на произведение искусства. И чем-то таким далёким и таким родным дохнуло на меня от этих её слов, от тона с которым сказаны они были… Как будто песок попал мне в глаза, невольно заслезились они.
— Чего уж вытирать, бабуся, когда сам я как ком грязи, мне лучше и близко не подходить…
Но старушка, схватив меня за локоть, пресекла мою робкую попытку покинуть крыльцо.
— Сапожищами не грохочи больно. — заметила только, когда вошли мы в низенькую светлую и идеально чистую горницу с широкой окаймлённой голубым меандром по белому полю печью. Я растерянно оглянулся, боясь прикоснуться к чему-то ненароком:
— Бабуся, грязный я, а у вас тут чисто всё… Мне б помыться где-то..?
Старушка, мельком взглянула на меня, переставляя у печи посуду и доставая из неё ухватом горшок:
— Не отмыться тебе здесь от этой грязи… — и язвительно добавила: — Сам виноват. За стол садись. Не вымажешь здесь ни чего, не переживай.
И действительно за всё время ни единая капля болотной жижи не сорвалась с моего туристического комбинезона, пропитанного нею, как губка. Я уселся, ощутив в раз неимоверную усталость, на скамью у засланного белой льняной скатертью стол, а старушка сразу поставила передо мной большую глиняную расписанную сложным растительным орнаментом миску полную душистого борща, развернула вышитое полотенце, открыв завёрнутые в нём ломти чёрного хлеба, и достала в тон миске расписанную деревянную ложку. Забыв об усталости, накинулся я на борщ.
Только сейчас понял я, насколько голоден. Все эти приключения, со скачками по болоту с девицей на спине, с беготнёй за костью и расстрелами, настолько выбили меня из колеи, что совершенно забыл я о еде. А борщ был потрясающе вкусён, в меру горяч, в меру приправлен специями и сметаной… Как и всё здесь, он был идеален, но ел я его без обычной для голодного торопливости — устал уж я очень…
Старушка, усевшись напротив и подперев ладонью щеку, горестно смотрела на меня, и хоть был нос её крючком чуть ли не до подбородка, и торчали угрожающе притупленные клыки, что даже в отдельности должно было бы напугать если не до смерти, то уж отвратить навсегда, внушив омерзение. Но ни одна из этих мерзких подробностей не могли испортить впечатления, ужаса мне это почему-то не внушало и не портило её образа, одухотворённого доброжелательностью её взгляда, необычайной не по стариковски ясной голубизной её глаз. Трудно передать это словами, как и любую эмоцию, но верил я её безоглядно, вероятно, и обстановка окружающая её здесь повлияла, чистота эта в сравнении с ржаво-серым болотом. Да и то, что вырвала она меня у смерти в последний миг…
— Спасибо, бабуся. — поблагодарил я, отодвигая порожнюю миску и сгребая со скатерти крошки хлеба в ладонь.
— На здоровье, на здоровье… — не торопливо убрала она посуду, куда-то в глубину печи и подсела к столу:
— Так что делать собираешься дальше, Иван?
Удивлённый, я взглянул на неё: — Меня Женей зовут, бабуся.
Она небрежно махнула рукой: — Звиняй, коли не так назвала. Путает бабка старая всех уже давно, все вы для неё на одно лицо.
Я равнодушно пожал плечами, вопрос её в данный момент был для меня слишком сложным, голова гудела от усталости и сытости, и уже не была способна вместить ни какой связной мысли:
— Выбраться отсюда… — выдал я заветное, тяжело вздохнув.
Она не спускала с меня внимательного взгляда: — А друга свово, начальника, что ж?
— Да где ж его мне найти? Может вы подскажите? — но сказать, что идея поиска Анатолия Ивановича меня вдохновила? Пока всякая моя попытка ему помочь приводила меня к смерти, и Русалка, и Породистый… Встретить ещё кого-то мне уже не хотелось, устал очень. Досадливо поморщившись, она подвинулась ближе:
— Ох, Иван, Иван. Ну и наделал ты делов, а теперь помощи просишь.
На вновь проскочившего Ивана я решил не обращать внимания — вспоминает какого-то старого знакомого, да и пускай, если её это приятно. А вот вопрос о помощи:
— Так чего же я наделал? И кто вы такая? — не удержался у от глупого вопроса, уже угадывая ответ.
— Дураком ты Иван был, дураком и остался. Не хочешь совсем думать. Ужель ещё не признал?
Эге, — подумал я — Да вот она с кем меня путает — с Иванушкой-дурачком. Так судя по фольклору, не таким уж дурачком он оказался, кое-чего добился… И пол царства, по-моему, и царевну…
— Баба-яга я. Узнал не бойсь?