Я невольно замешкался, не с руки было мне как-то, после всего, что сделала она для меня обращаться к ней с этим, ставшим бранной кличкой, именем.
— Узнать-то я вас узнал, да уж больно вы необычная какая-то… Не сколько не соответствуете фольклору… — я смущённо замялся, а она с насмешкой смотрела на меня:
— Как это не соответствую? Этого не понимаю, веду себя так, как привыкла всю жизнь вести.
Почесав за ухом, я хитро улыбнулся: — А как же фольклор? Попытка погубить главного положительного героя Ивана со стороны общепринятого отрицательного героя… А?
Старушка смущённо рассмеялась, по-старушечьи прикрывая подбородок уголком светлого передника: — Ох, уж Иван! Ох, трепач окаянный! Да если бы не моя ему помощь, тут бы ему и гаплык… А ну, вспомни, свой хволклёр, — Вспомни, кто ему клубочки волшебные давал, кто в секреты врагов посвящал? — она пренебрежительно махнула рукой и вздохнула: — И чем он на всё это ответил? Ох, трепло, так трепло… Дурак — одно слово! — подвела итог, затягивая сильнее узел платка, и, поднявшись, направилась к печи: — Давай-ка чай с пирогами пить. — предложила уже совсем другим, домашним тоном: — А меня Амвросиевной называй. Батюшку моего так величали. — Вздохнув, перекрестилась она в угол, впрочем, ни каких икон там не было, висел, как и вдоль остальных стен, маленький очень аккуратный снопик какой-то травы, увязанный в лучших традициях икебаны, наполняя горницу тончайшим букетом ароматов.
Слова её о трепаче Иване заставили меня задуматься, вспоминая все известные сказки, — действительно, во многих из них именно Баба-Яга давала Ивану много советов, определяя все его дальнейшие действия, были правда и другие варианты, в которых образ этот был уже совершенно отрицательным… Но… Задумчиво смотрел я на Амвросиевну, прихлёбывая ароматный чай из глиняной расписной кружки, — странный противоречивый персонаж… Почему оказалась она так оболгана? Что оскорбило людей в её действиях? А если вспомнить родство славянских языков с санскритом? Со столь почитаемой йогой? Яга — йога… Странное созвучие в языках столь совпадающих…
Пироги были начинены неизвестными мне ягодами, и вкусны неописуемо — пышные, свежие, да и чай… Честно говоря, до сих пор чай для меня был — лишь бы сладкий кипяток подкрасить… А здесь у Амвросиевны — я впервые ощутил и оценил аромат и бодрящие свойства этого напитка. Усталость явно отступила, и её туман, в моей голове, несколько рассеялся, и я смог уже заинтересоваться некоторыми обстоятельствами:
— Так что же, Амвросиевна, оболгал вас Иван?
— Да не виноват он, не понял он меня, не смог понять, раз запретила ему что-то делать, значить враг я ему. — пренебрежительно махнула рукой, отпила глоток из чашки, глянула она на меня:
— Не бойсь и ты такое ж скажешь вскоре.
Странное что-то скрывалось за её словами непонятное… И не в словах её было дело, странное тревожное чувство зарождала эта беседа во мне, барахтался я в её деталях, выясняя образ Бабы-Яги, её взаимоотношения с Иваном, а дело было в другом. Что-то другое происходило, как будто получал я, подобно сказочному тому Ивану, какую-то важную информацию от Бабы-Яги, ещё не понимая этого, — какой-то совет, который определит все дальнейшие мои мысли, мои желания и действия, независимо от моего отношения ко всему этому. Она воздействовала на нечто глубинное, что определяет сами мысли и желания, что порождает эмоции, и ощущения… Усталость не позволяла мне немедленно разобраться во всех нюансах происходящего, и только неясным ощущением открытия вызревало всё это время в глубинах сознания.
— А я то причём? — изумился я её словам.
— А то, как же — не причём? Понадобилась бы моя помощь, коли б не причём? — вздохнула она: — Вот так и Ивана выручила, а что в благодарность..? Да Бог с ним… — досадливо поморщилась: — Да разве ж благодарность мне нужна? Сложнее всё. — смотрела она на меня требовательно: — Надеюсь, одумаетесь, дурни-строеросовые. А вам всё одно — из одной смерти вырву, тут же в другую лезете…
Я покровительственно улыбнулся:
— Что поделаешь, бабуся, — «тяжёлое дело растить сыновей!». Жизнь — борьба, и участие в ней обязательно, а победа — барышня капризная… — ухмыльнулся я, откидываясь к стенке.
Собирая со стола, с таким сожалением посмотрела она на меня, что слетела с меня эта не к месту одетая бравада, и заёрзал в смущении я на скамье.
— Глянь-ко на себя — из-за грязи не видно… Задумался бы чего так? А то — борьба… С кем борешься, посмотри, — с жизнью! Так она настолько сильнее тебя, что и борьбы-то твоей не замечает. Эх, дурак, дурак…
Тут я загорячился, много она на себя берёт, а как жить тогда — там, тот Породистый, со своим — очевидным до тошноты, здесь эта с чем-то непонятным:
— Амвросиевна, что-то мудрите вы здорово и непонятно. Что же делать и как жить: — ведь если происходит вокруг тебя что-то, что явно выгодно кому-то, а у тебя ущерб очевидный. Так что же смотреть да поплёвывать — мол, какая там борьба… Что это за примиренчество — не противление злу насилия?
Амвросиевна, прекратив свою уборку, присела к столу: