— Полицейский вполне мог стать наемным убийцей, — высказал свое подозрение Шику. — Мы знаем такие случаи. Не будем далеко ходить, вот тебе пример — Таварес.
— Ну, положим, это неудачный пример, не он был убийцей, а его убили, — возразил Раул.
— Но он был продажной шкурой, — стоял на своем Шику.
— Что было, то было, — согласился его приятель.
— А теперь мы знаешь, что сделаем? — хитро прищурившись, Шику торжествующе посмотрел на своего верного помощника.
— Снова обратимся в полицейский архив и поднимем документы, касающиеся экспертизы, которая всегда проводится в случае автомобильных катастроф, — отрапортовал Раул.
— Правильно, — несколько разочарованно сказал Шику. — И откуда ты взялся такой умный? — Ему было бы куда приятнее самому сообщить осенившую его догадку.
Помочь им в этом мог только комиссар Серафим, и Шику опять обратился к нему. Серафим, покопавшись в служебных списках, направил его к человеку по фамилии Журбас, в прошлом полицейскому эксперту, а в настоящем служащему склада старых машин.
К Журбасу Шику отправился вместе с Отавиу, тот встретил их не слишком доброжелательно.
— Я бы не стал встречаться с вами — откровенно сказал он, — но уж очень меня просил комиссар Серафим.
Шику мысленно еще раз поблагодарил комиссара и спросил, что помнит Журбас о деле Евы Монтана.
— Помню, помню это дело, — кивнул тот, — хорошо помню потому, что меня от него отстранили, так что ничего сказать вам не могу.
Шику и так и этак обхаживал упрямца, и, наконец, тот нехотя сообщил:
— Шины у машины были прострелены, и на ней были следы керосина. Все говорило за то, что это был не несчастный случай, а покушение.
Шику кивнул: так он и думал — Бенедиту прекрасно стрелял, он прострелил шины, а керосин понадобился для того, чтобы Ева наверняка погибла.
— Так, во всяком случае, можно было предположить после экспертизы, — продолжал Журбас, — но меня отстранили, так что никому эта экспертиза не понадобилась.
— Но разве само по себе это не свидетельствует о том, что были заинтересованные лица, которые организовали это покушение? — спросил Шику.
— Может, и свидетельствует, — нехотя признал бывший эксперт.
— А вы смогли бы засвидетельствовать перед судом все то, о чем нам сейчас рассказали? — деловито осведомился напористый журналист.
— Вы что, с ума сошли? Оставьте меня в покое! Я же сказал, что ничего не знаю, потому что меня отстранили от этого дела!
Шику открыл рот, чтобы продолжить уговоры, но понял, что только потеряет время. Он поблагодарил Журбаса, попрощался с ним, и они с Отавиу ушли. Если бы они вернулись через четверть часа и услышали интонацию, с какой Тиао спрашивал Журбаса: «Что ты там им прочирикал, старина?» — может быть, и Отавиу склонился бы к версии Шику.
Но они этого не слышали. Зато, рассказав все Алексу, они отправились в бар Тиао. Шику теперь был интересен каждый жест, каждый шаг патентованного убийцы.
— Понеси-ка нам по рюмочке «Христовой крови», — попросил он хозяина.
— Всегда, пожалуйста, — добродушно усмехнулся Тиао. — У меня этой «Христовой крови» хоть залейся!
Шику с Отавиу невольно переглянулись, уж больно красноречиво прозвучало это признание.
«Придется мне за ним последить повнимательнее», — подумал Шику.
«Нужно будет хорошенько порыться в кабинете Сан-Марино: Бенедиту Алемау не мог действовать по собственной воле», — подумал Отавиу.
Но поиск документов был для Отавиу, скорее, предлогом. В бывший дом Сан-Марино его тянуло совсем по другой причине. Встречаясь с Гонсалой, он был рад своей личине сумасшедшего и откровенно говорил ей то, чего никогда бы не решился сказать, не прикидываясь сумасшедшим.
— Ты настоящая Ева, — сказал он ей на этот раз, — чуткая, чудная, восхитительная. Ты же любишь меня, правда. Ева?
— Меня зовут не Ева, а Гонсала, — ответила она.
— Ты мечта каждого мужчины о Еве, — отозвался Отавиу, глядя на нее с тонкой улыбкой, и Гонсала вдруг поняла: да он вовсе не сумасшедший, он выдает себя за безумца.
— Отавиу! Ты здоров! — воскликнула она.
— Нет, я безумен, потому что нам с тобой просто необходимо безумие, — отвечал он.
И Гонсала с ним согласилась, и приникла к нему, и одарила таким безумным поцелуем, каким не целовала, наверное, никого и никогда.
Сан-Марино, пришедший в этот день навестить внука, с удивлением уставился на перепачканного помадой Отавиу.
— Неужели это твоя жена? — спросил тот, указывал на Гонсалу. — Я уведу ее у тебя.
Сан-Марино только стиснул зубы: этого шута и идиота он ненавидел так, что мог бы задушить его собственными руками, но приходилось его терпеть, и его, и его дурацкие шуточки.
Он кипел ненавистью, как вдруг у него мелькнула мысль:
Жулия! Пока этот дурак общается с Гонсалой, он выяснит отношения с Жулией. Она сейчас одна, я им никто не помешает. Выдавив из себя любезную улыбку, Сан-Марино простился и торопливо зашагал к машине.
Гонсала даже не посмотрела ему вслед.
