И Жулия, широко открыв удивленные глаза, потому что она никогда особенно всерьез не принимала эти разговоры, кивнула: да, конечно, она с удовольствием побывает в этих необыкновенных местах вместе с Сан-Марино. Пусть он покажет ей все достопримечательности.
Получив согласие, Сан-Марино не сомневался, что согласие получено и на многое другое, и лихорадочно принялся ждать заветного дня. Вот именно в эти дни напряженного ожидания и вклинилась со своими откровениями и требованиями Жанета! До нее ли было Антониу Сан-Марино?!
Но и для Жулии эти дни были мучительными и напряженными. Она всячески держалась за свой душевный комфорт и не допускала до сознания происходящее. Комфортнее всего ей было воспринимать Сан-Марино как старинного мудрого друга семьи Монтана, который взял на себя заботу о ее тяготах в память о дружбе со старшим поколением, взял совершенно бескорыстно, и поэтому она может со спокойной совестью пользоваться его помощью.
Но такому пониманию ситуации мешал, во-первых, сам Сан-Марино, которого перестала удовлетворять роль друга семьи, и он стал претендовать на роль возлюбленного.
И, во-вторых, Шику, который изо всех сил старался превратить Сан-Марино из друга семьи Монтана в ее врага.
Жулия сопротивлялась и тому и другому.
Она пропускала мимо ушей все многозначительные речи сеньора Антониу и принимала все его предложения, делая вид, что они совершенно невинны и в них нет никакой подоплеки, кроме дружелюбия.
На Шику, стоило тому завести речь о смерти Тавареса или вспомнить адвоката Элиу Арантеса, она просто кричала и прогоняла его, не желая знать, что он там думает и какие делает выводы.
В общем, до поры до времени Жулии удавалось справиться со всеми внешними посягательствами на ее покой. Внешними, но не внутренними. Все, что она подавляла и изгоняла на сознательном уровне, стало проявляться на подсознательном. Она снова стада видеть сны, от которых просыпалась с криком, вся, дрожа, в холодном ноту. Спутником этих снов был липкий мучительный ужас, хотя, припоминая их потом, она не могла понять, что же вызвало это ощущение ужаса. Одно она могла сказать точно: все эти сны были из детства. Детство не отпускало ее, там было спрятано что-то такое, до чего ей страшно было добраться, и она просыпалась раньше, чем эта тайна открывалась ей.
Однажды, проснувшись от все того же липкого ужаса и чувствуя, что больше не в силах заснуть, Жулия спустилась вниз и увидела сидящего за столом отца. Только что она видела его во сне, и вот он с доброй улыбкой вопросительно смотрит на нее, ожидая объяснения неурочному появлению.
— Что с тобой? Ты вся дрожишь! — заговорил, обеспокоено Отавиу, прижимая к себе взволнованную дочку.
— Мне приснился сон, ты и мама, вы страшно ссоритесь, а я стою рядом, совсем маленькая, и дрожу от страха. Ты ничего такого не помнишь? Из-за чего вы могли так страшно ссориться?
Тень пробежала по лицу Отавиу, но, пожав плечами, он ответил:
— Понятия не имею! Мне не кажется, что мы с мамой ссорились. Не ищи причин в прошлом, Жулия, милая! Забудь и о своем сне, он не более чем сон, просто ночной кошмар, и только.
В Словах ее больного отца было много здравого смысла, но здравый смысл был ей не в помощь, он не успокаивал ее, не целил. Жулия чувствовала, что мучительно пробирается к какой-то тайне, что еще немного, и она откроется ей.
— Нельзя жить прошлым, доченька, — продолжал Отавиу, — прошлое так же подвластно смерти, как и все, присущее человеку.
Жулия пристально взглянула на отца. Не в первый раз закрадывалась в ее голову мысль, что он давно выздоровел и только какая-то странная инерция заставляет его совершать непредсказуемые поступки.
«Нужно будет посоветоваться еще раз с Лидией», — подумала Жулия и крепко поцеловала отца.
Она чувствовала себя гораздо лучше, она успокоилась, но благотворно подействовали на нее не рассуждения Отавиу, а его любовь и нежность, которые сквозили в каждом его жесте, в каждой интонации.
Жулия крепко прижалась к нему и замерла, им было хорошо вместе.
— Теперь я, пожалуй, засну, — сказала она, вставая и снова целуя Отавиу.
Эту ночь она проспала спокойно, зато в следующую перепугала Алекса, спустившись в гостиную в настоящей истерике.
Самым страшным было то, что она вспомнила… Все!
От Алекса она ничего не стала скрывать, и, наверное, он был самым лучшим для нее слушателем и советчиком.
— Понимаешь, на этот раз мне приснилось это, и я досмотрела сон до конца. Теперь я все помню. Когда я была совсем маленькой, я застала маму и Сан-Марино в подвале, — лихорадочно блестя глазами, торопливо говорила Жулия, — они целовались. Я онемела и целую неделю не могла говорить. У меня поднялась температура, я была без сознания, а когда очнулась, то все забыла. Но это и был тот ужас, который мучил меня всю жизнь. Правда пробивалась ко мне в ночных снах, но я так испугалась ее, что мой ужас мешал мне с ней встретиться. Какой же он подлец! Какая все это грязь! Как он смеет признаваться в любви мне после того, что у него было с мамой?! А папа! Бедный отец!
