Это Тиао знал и без Алвару. Он давно уже проклинал тот день и час, когда связался с Сан-Марино, но все-таки всегда надеялся, что все обойдется, и до поры до времени обходилось. А собственно, кого ему уж так было бояться — только тех людей, с которыми так несчастливо свела его судьба. А значит, чем дальше он от них будет, тем ему и Ханне будет лучше. Поэтому Тиао не видел особенно причин для того, чтобы упираться и возражать против отъезда.
— А не вы ли писали мне письма? — внезапно сообразил он.
— Я, — самодовольно признался Алвару.
Он был доволен собой. Мало-помалу все нити управления переходили в его руки, и он становился хозяином положения. Благодаря Тиао у него появился материал и на Сан-Марино. Пленка со словами «Я убил по приказу Сан-Марино» лежала у него на полке и могла быть предъявлена в любой миг. Так что и шеф был у него в руках, что чрезвычайно радовало адвоката. Он понимал, что очень скоро Сан-Марино обнаружит хищения, и искал средства, которые помогут ему договориться с другом-соперником. Одним таким средством был Тиао. А вторым — Арналду, которого он запутывал все больше и больше в свои дела.
Когда Шику с Алексом через несколько дней пришли к бару, он был закрыт. Поинтересовавшись у соседей, куда девалась Ханна, он получил ответ:
— Уехала на каникулы! Так, по крайней мере, сказала. Села на такси с чемоданами и уехала.
Шику в раздумье почесал в затылке.
— Интересно, какие в это время могут быть каникулы?
Со счастливой улыбкой смотрела Гонсала как резвится на ковре самый младший Сан-Марино, с тех пор как темноглазый малыш вновь вернулся в дом, все стали в этом доме словно бы чуточку добрее и улыбчивее. Никому и думать не хотелось, что было бы, если бы эта доверчивая мордашка, заливистый смех и отчаянный плач больше не принадлежали этому дому. Умер бы целый дом, потому что беззлобный беззащитный малыш был средоточием его жизни, и, когда этой жизни стала угрожать опасность, все сгрудились вокруг нее, все стали на ее защиту. Но, защитив и прогнав опасность, каждый вернулся к своим повседневным делам и заботам, а кое-кто и к радостям…
Гонсала на этот вечер договорилась о свидании с Отавиу и, преисполнившись тихого блаженного ожидания, со счастливой улыбкой смотрела на малыша.
Как мучительно ожидание юности! Мучительно потому, что в юности человек самоутверждается, он занят процессом становления и готов жертвовать другими ради себя. Ощущение неуверенности и уязвимости часто делает молодых жестокими, и поэтому они часто ждут и не дожидаются.
Зато как щедра, как благодарна зрелость! Она преисполнена сочувствия и внимания к окружающему. Догадываясь о том, что все вокруг не вечно, она с каждым днем все бережнее и любовнее относится к ближним и дальним. Она знает, чего она ждет, она умеет ждать, и она своего дожидается.
Гонсала не мучилась сомнением, придет или не придет Отавиу. Она знала, с какой радостью он придет, представляла, как встанет на пороге, а потом… Волна всепроникающей нежности охватывала ее, и полная нежности улыбка трогала губы. Поиграв с малышом и помахав ему на прощание, когда он отправился с Бетти на прогулку, Гонсала поехала к себе в салон. Но сегодня она была в нем не хозяйкой, а клиенткой. Ее тело должно было стать таким же счастливым и юным, как и ее душа.
Флора тщательно поработала над ее спиной и шеей и похвалила подругу:
— Да ты у меня молодеешь с каждым днем! Помнишь, как я тебя ругала за вредные привычки, от которых портится кожа? Так теперь у тебя не кожа, а настоящий атлас!
— Хвали меня, хвали, — отозвалась Гонсала, — твои похвалы мне нужны, как цветку солнышко!
Маникюр, педикюр, прическа, расслабляющая ванна, тонизирующая ванна, бассейн — из него Гонсала вышла, чувствуя себя новорожденной Венерой, со счастливой улыбкой на губах.
— Да вы просто реклама нашего салона! — восторженно воскликнула Онейди, увидев ее.
И, взглянув на себя в зеркало, Гонсала признала ее правоту — она вся светилась.
В отель Гонсала приехала заранее, казенный уют и комфорт она хотела оживить своими руками — расставить по-своему цветы, заняться меню ужина.
Она специально выбрала высокий этаж, чтобы в окне было одно только небо, полыхающее закатным солнцем, как их с Отавиу страсть.
Но вспоминалась ей почему-то ее юность, родной прекрасный Неаполь, и она, расхаживал по номеру, то и дело начинала петь своим низким грудным голосом то одну, то другую неаполитанскую песенку.
«А почему бы нам с Отавиу не съездить в Европу? — вдруг подумала она. — Я бы рада была увидеть те места, где прошли мое детство и молодость. Мне столько бы хотелось показать там Отавиу…»
И она, стоя у окна, замечталась, представляя себе все удовольствия совместного путешествия. Потом перевела взгляд на часы и спохватилась: пора заказывать ужин!
Она нажала кнопку, вызвала к себе официанта и стала внимательно изучать меню. Ужин — дело тонкое, он должен быть сытным, но нетяжелым, наделяющим силами, а не сонной одурью.
Что может быть лучше даров моря? Сладковатое мясо лангустов с очень терпким белым вином, с этого они начнут, потом…
