Как я и думал, нарисовать его оказалось делом трудным. Феноменальный контраст между внешним впечатлением суровости и внутренней теплотой был столь разителен, что мне пришлось сделать несколько рисунков, пока удалось «поймать» черты замечательного разведчика.
Во время боев в Берлине на одном из перекрестков я оказался под огнем невидимого фашистского стрелка. Только благодаря помощи нескольких воинов мне удалось избежать смертельной опасности. Велика была моя радость, когда этими спасителями оказались разведчики Короля во главе со старшиной его роты.
Когда я находился в 52-й гвардейской дивизии, мне очень захотелось посмотреть с высоты занимаемого нами берега туда, на ту сторону Одера, где притаились уже потерявшие свою былую военную славу гитлеровцы.
Благодаря весеннему разливу ширина реки казалась очень большой.
Совсем рядом оказался наблюдательный пункт дивизии.
В замаскированном блиндаже была стереотруба, дававшая возможность обозреть перспективу противоположного берега. Припав к ее окулярам, я увидел отдельные фигуры врагов, они казались совсем рядом, можно было даже различить детали их обмундирования.
Защищенные водной преградой, гитлеровцы все же чувствовали себя неспокойно. Находясь на своей собственной земле, они вели себя настороженно, потеряв уверенность, и передвигались с оглядкой на наш берег. По-видимому, многие из них понимали, что наступает час расплаты.
Все ждали генерального наступления. Оно произошло в середине апреля после невиданного артиллерийского огня, от которого дрожала земля на много километров
вокруг. Это была фантастическая пляска света, огней и взрывов, которая вместе с нестерпимым шумом создавала предельную нагрузку для человеческой выносливости.
Много раз описывались эти исторические события. Концентрация удара была столь сильна, что, форсировав Одер, наши войска быстро устремились вперед, опрокинув не успевших прийти в себя фашистов.
Мы с боями шли через немецкие города и селения, здесь было все чужое, непривычное. При виде старинных крепостных стен и стрельчатых соборов вспоминались гравюры Дюрера, казалось, что ожили картины средневековья.
Не укладывалось в сознании, что в стране, создавшей в прошлом столько прекрасного, мог вырасти фашизм, истреблявший людей, города и культуру других народов.
Мне довелось быть в наступающем потоке войск 150-й стрелковой дивизии, которая впоследствии прославилась при штурме рейхстага. На каком-то привале я набрел на группу саперов и нарисовал старшего сержанта А. Г. Рябова. Этот рисунок близок моему сердцу. Он напоминает о прошлых днях, когда я вместе с такими же тружениками войны— саперами провоевал немало месяцев.
Случай столкнул меня с начальником политотдела дивизии подполковником М. В. Артюховым. По его совету я решил нарисовать командира штурмового батальона капитана С. Д. Хачатурова.
Когда я разыскал комбата, то был поражен его внешностью. Должен сказать, что таких красавцев мне приходилось редко встречать. Это был удивительно гармонично созданный человек, у оторого лицо, рост и осанка находились в замечательном единстве. Естественно, что, увидев такого «натурщика», мне очень захотелось нарисовать его. Хачатуров не возражал против позирования тем более, что этот процесс был ему знаком по довоенным временам.
Но все оказалось не так просто.
Батальон получил срочное задание, и мне ничего не оставалось, как последовать за ним.
Несколько дней я двигался с воинами капитана С. Д. Хачатурова в надежде осуществить свой замысел, но сложная обстановка наступле ния не давала возможности найти подходящее время для работы.
К вечеру третьего дня, измученные, мы подошли к окраине немецкого городка, в котором уже разместился штаб дивизии.
Велико было мое огорчение, когда выяснилось, что батальон опять уходит на задание. Казалось, напрасно потрачено время.
Но Хачатуров показал себя человеком слова и за счет своего краткого отдыха согласился посидеть. Рисовать пришлось ночью, при трепете одинокой свечи, которая скудно освещала лицо капитана и одновременно лист моего альбома.
Усталый и удовлетворенный завершением работы, я прилег в каком-то углу и мгновенно погрузился в сон, невзирая на доносившийся из соседней комнаты шум, где комдив генерал Шатилов распекал начальника связи.
Впереди была дорога на Берлин.
Преодоление этого небольшого пути происходило в непрерывных боях.
Мне пришлось рисовать младшего лейтенанта Н. А. Тарновского, командира зенитной батареи. В начале работы все шло нормально, затем появились фашистские самолеты и стали бомбить. Тарновский продолжал позировать и одновременно командовал огнем зениток, которые успешно отогнали нападение стервятников. Мы не сочли нужным прервать работу.
Это не было бравадой: пушки стояли на открытом месте, и спрятаться все равно было некуда.
