– А, ты об этом, – усмехнулся он. – Знаешь, мое мнение как бы поменялось. Мне немного… – он почесал затылок и улыбнулся, – мозги вправили, что ли. Виктория Павловна.
– Боже. Она что, тоже обо всем знает? – я вытаращилась на мальчика.
– Ага, – улыбнулся он. – И она сказала мне одну очень хорошую вещь… Я ее запомнил. Она сказала: «Я надеюсь, что тебе никогда не придется выбирать между своим личным счастьем и счастьем своего ребенка. Потому что ты выберешь своего ребенка». И я очень много об этом думал. И понял, что когда вы… ну, когда вы… общались, то она действительно была счастливой. Ты делала ее счастливой. Я был дураком, я признаю. И я прошу у тебя прощения. И у меня есть еще одна просьба.
– Какая? – спросила я, затаив дыхание. Этот разговор оказался для меня полной неожиданностью, и я уже не знала, чего мне ждать еще.
– Сделай мою маму счастливой. Если я исправлю то, что неосознанно разрушил… – он покачал головой. – Это будет лучший подарок от меня ей на день рождения.
Я смотрела на него, и чувствовала, как к горлу подступает комок.
– Лучший подарок? Решил меня переплюнуть, да? – усмехнулась я и поднялась на ноги, чтобы обнять мальчика, который только что дал шанс моему сердцу вновь быть счастливым.
Когда я села в ожидающее Марата такси, я чуть не потеряла дар речи. В машине сидела Виктория Павловна, которая в своей соболиной шубе и меховой шапке была похожа на крейсер.
– Виктория Павловна?! – я не смогла скрыть своего удивления.
– Я не хочу сейчас с тобой разговаривать, Марина, – строго сказала она. – Ты пропала так надолго, и совсем извела нас всех, – тут ее взгляд стал мягче, – но я все равно рада тебя видеть.
– Я вас тоже, – улыбнулась я. – И… спасибо вам.
Я стояла перед дверью в квартиру Ирины Викторовны и переминалась с ноги на ногу. Марат с Викторией Павловной остались в машине, чтобы дать нам возможность поговорить без свидетелей. Я глубоко вздохнула и нажала на звонок. Мои ладони вспотели, и я их вытерла о карманы куртки.
Когда дверь открылась, я собиралась улыбнуться. Но не смогла. Я смогла только смотреть на нее и пытаться не перестать дышать. Мне хотелось только одного – обнять ее и больше никогда не выпускать из своих объятий. Вообще никогда. Даже на работу. Но я знала, что должна сначала все ей объяснить.
– Привет, – наконец, промямлила я, криво улыбнувшись.
– Марина? – она смотрела на меня во все глаза.
– Да. Я тут… – договорить я не успела, так как Ирина Викторовна кинулась мне на шею, крепко стиснув объятьях. Я была не против. – С днем рождения, кстати, – пробормотала я, обнимая ее в ответ и вдыхая запах ее волос, по которому так скучала.
– Спасибо, – тихо ответила она и чуть отстранилась. – Зайдешь? – в ее глазах была какая-то больная надежда, что мне захотелось самой себе врезать, потому что это я довела ее до этого.
– Конечно, – решительно кивнула я. Пока я шла в гостиную, я поняла одну простую вещь – если она позволит мне быть с ней, я сделаю все, чтобы эта тоска и грусть навсегда исчезли из ее глаз. Я землю переверну, горы разберу по камушкам, лишь бы она улыбалась, как раньше.
– Тебя, наверное, интересует вопрос, что я здесь делаю, и где твой сын и Виктория Павловна? – спросила я, усаживаясь рядом с ней.
– Ну, они сказали, что поехали в магазин, – нерешительно пробормотала она.
– Ага. Почти. Только если в моей кухне не открыли ларек, – усмехнулась я.
– В каком смысле? – нахмурилась Ирина Викторовна.
– В прямом. Твой сын приехал ко мне, все рассказал, и… В общем, я люблю тебя. И я хочу быть с тобой. И он не против такого положения вещей. Поэтому если ты тоже не против, мы могли бы обсудить возможность… – договорить я снова не смогла, так как самые сладкие губы на свете прикоснулись к моим. Знакомые жаркие поцелуи всколыхнули в моем сердце и душе застывшее состояние счастья, которое было возможно только рядом с ней.
– Это значит «да»? – спросила я, еле заставив себя оторваться от нее.
– Это значит «да». Это лучший день рождения в моей жизни, – прошептала она мне на ухо, а я сильнее сжала ее в объятиях, уткнувшись носом в ее мягкую нежную шею.
– Кстати, твой сын и его няня у подъезда.
– О, Боже! – воскликнула она. – Они стоят там? На улице двадцать градусов мороза!
– Нет-нет, – засмеялась я. – Они в такси.
– А, – выдохнула Ирина и снова прижалась ко мне. – Тогда они смогут посидеть там еще пару минут.
– Согласна.
– И, значит, захожу я в комнату, а там сидят эти гаврики, – папа головой показал на нас с Веней, – и у каждого во рту лампочка. Сидят и ревут оба. Все в соплях, слюнях, ужас. Ну, что, пришлось везти в больницу. Врач сказал, что в том году был какой-то бум на эти лампы, каждую неделю им привозили минимум по одному ребенку, который пытался ее запихать в рот.
Все громко рассмеялись, слушая папин рассказ, а мы с Веней лишь хмуро переглянулись. Но я была рада, что «Топ-100 глупых историй» были теперь не только про меня.
– Кстати, – я решила разбавить внимание в нашу сторону, – Ира, расскажи нам свою историю про лампочку. Марат как-то заикнулся о ней, но я до сих пор ничего не знаю об этом.