Я прошла несколько стадий процесса «расставания». Сначала я страдала и тосковала. Почти полтора месяца я практически не покидала чердак, спускаясь только, чтобы поесть или помочь бабушке. Потом на меня напала хандра, и я бесцельно гуляла по берегу реки или брала лодку и плавала. Третьей стадией была злость. Она совпала с днем моего рождения. Моего совершеннолетия. Веня первым встретил свои восемнадцать, но я отказалась приезжать и только поздравила его по телефону. Но он приехал на мой день рождения. И мы провели весь день вместе, прогуливаясь по окрестностям. К вечеру должен был приехать папа на праздничный семейный ужин. И пока мы с Веней гуляли, я поняла, что должна с кем-то поговорить. И что в мой день рождения мой друг не сможет на меня орать за то, что я так долго все скрывала. Так и вышло. Веня был в полнейшем шоке, и я не была уверена, что он вообще понял, что я ему рассказала. Но рассказала я все. С самого начала и до самого конца.
– Так ты… Ты типа лесбиянка теперь? – наконец, смог сказать Веня.
– Не знаю. Не думаю. Не знаю, – пробормотала я.
– И ты с ней… Ну, что-то было? – спросил он и густо покраснел.
– Веня, ты вообще меня слушал? Не было ничего… такого. Просто… Я не знаю, – я вздохнула и откинулась на траву. Мы сидели на небольшом холме, откуда открывался чудный вид на реку и на лес, стоящий за ней.
– Ты влюбилась в нее? – я не могла ничего понять по лицу Вени. Оно было непроницаемым.
– Кажется, да, – тихо ответила я и поняла, что слукавила. Мне не казалось. Я влюбилась в нее. Или даже полюбила. По крайней мере, я испытывала к ней то, что не испытывала ни к кому раньше. И мне было больно. Всегда, когда она уходила, мне было больно. Я смотрела в ее глаза и видела в них все. Весь смысл, весь мир, все цели. Она восхищала меня. Поражала. Удивляла. Ни один человек не воздействовал на меня так, как она. Она была особенной. И, да, наверное, я любила ее.
– Понятно, – ответил Веня и тоже лег на траву.
– «Понятно»? Все, что ты можешь мне сказать, это «понятно»?! – я возмутилась еще больше.
– А что ты хочешь от меня услышать? – фыркнул Веня.
– Не знаю, но явно что-то больше, чем «понятно».
– Марина, – Веня повернулся ко мне и привстал на одном локте, – я всегда думал, что мы самые близкие друзья. Но в твоей жизни происходило такое, а ты молчала. Это немного… обидно. А сейчас, когда все закончилось, тебе нужно, чтобы я что-то сказал?
Я смотрела на него и понимала, что он прав. Столько времени я все скрывала, можно сказать, обманывала его, а тут требую от него поддержки.
И впервые за почти три месяца я захотела плакать. Я не плакала ни разу с тех пор, как за Сашей закрылась дверь. У меня было отвратительное настроение, депрессия, упадок сил, апатия, даже ночные кошмары, в которых она постоянно уходила, но за все это время я не проронила ни слезинки. Просто не могла. А теперь хотелось. И я не смогла сдержаться. Поток слез хлынул с такой силой, что даже платок бы мне не помог.
Веня, вероятно, подумал, что это из-за его слов, потому что он прижал меня к себе и стал бормотать что-то типа: «извини, прости, я придурок», но я продолжала плакать и совсем некрасиво хлюпать носом. И думать о том, что с другом мне все-таки повезло.
Когда мне выдали сухую одежду, а Марат появился в кухне в домашнем костюме с рисунком скелета собаки, Ирина Викторовна начала накрывать на стол. Я пыталась предложить свою помощь, но мне было в этом отказано. И когда четыре тарелки с приборами оказались на «островке», а Ирина Викторовна вышла в ванную, входная дверь хлопнула и на пороге через пару секунд появилась статная женщина совершенно неопределенного возраста. На вид ей было около сорока пяти, но глаза и седина в аккуратно убранных волосах говорили, что ей лет на десять больше. Она была довольно крупной, с выдающейся грудью и в строгом костюме – пиджак, юбка и блузка. Черты лица были грубоваты, но темно-зеленые глаза говорили о доброте, вкупе с суровым нравом. Она напомнила мне Фрекен Бок куда больше, чем Мери Поппинс.
– Виктория Павловна! – Марат соскочил со стула и бросился в явно крепкие объятия женщины, которая не сводила с меня глаз. А взгляд у нее был, как рентген.
– Привет, мой дорогой, – она обняла его и, наконец, перевела взгляд. – Слава передала тебе большой привет и кое-что еще, – с этими словами она достала из пакета пару коробок с дисками и передала их Марату.
– О, новые игры! Круто! Это симуляция операций! С ума сойти! Марина, смотри! – мальчик тут же оказался рядом со мной и всунул мне диск с игрой-обучалкой. Я видела такие в магазине, но я никогда не хотела быть врачом и это кровавое месиво, пусть и ненастоящее, меня не прельщало.
– Марат, где твои манеры? – зычный голос женщины разнесся по кухне, и мальчик тут же опомнился.
– Ой, простите. Виктория Павловна, это Марина – мой друг. И мамин тоже. Марина, это Виктория Павловна, моя практически бабушка.
Я встала со стула и протянула руку женщине, улыбаясь и стараясь не нервничать. Это было непросто. Казалось, она видит меня насквозь.