Пока я сновала по квартире с тряпкой и пылесосом, одновременно следя за ужином, который готовила для отца, я придумала, что скажу, и сделала мысленные заметки о том, что хочу спросить у нее. Но моей главной фантастической идеей было то, что я хотела предложить Саше поехать со мной к бабушке в деревню. Хотя бы на пару недель. Чистый воздух, речка в сотне метров от дома, прогулки под синим безоблачным небом, и посиделки на чердаке. Это было моим самым любимым местом в доме. Особенно в дождливые дни. Когда дождь барабанит по металлической крыше, обитой рубероидом, в трубе завывает ветер, а сквозь маленькое квадратное окошко виден серый пейзаж и гнущиеся от непогоды деревья. Но ты сидишь на чердаке и тебе тепло. И ты чувствуешь безопасность. Это самые теплые воспоминания о бабушкином доме. Я даже несколько раз засыпала на этом чердаке с книжкой. Когда бабуля нажаловалась папе, что я постоянно торчу наверху, а когда спускаюсь, то вся грязная с головы до ног, мы с папой потратили целое лето, чтобы переоборудовать чердак в настоящую жилую комнату.
Бабушка поначалу ворчала и была категорически против, а в конце ремонтных работ принесла белую тюлевую занавеску на единственное маленькое окно. На чердаке не было места для кровати, так как посередине проходила труба от печи, но туда влез матрас, небольшая тумба, и папа обезопасил трубу и провел мне электричество. Поэтому моим любимым занятием было лежать в дождливый день на матрасе и в обнимку с чашкой ароматного чая с листиками смородины, читать что-то типа «Маленького оборвыша» или рассказы Джека Лондона. Именно этим я и хотела поделиться с Сашей. Она бы отдохнула от ссор с родителями, от учебы, насладилась бы природой. Даже загорела бы. Ее зимние пронзительные глаза великолепно смотрелись бы в сочетании с бронзовой загорелой кожей.
И в тот момент, когда я представляла, как мы сидим поздним вечером на берегу реки у костра, она играет мне на гитаре, а я любуюсь, как отблески от огня скачут в ее глазах, чуть прикрытых вечной челкой, раздался звонок в дверь.
Я посмотрела на часы. Было три, и я никого не ждала в это время. Стянув с плеча полотенце и вытерев руки, я пошла в прихожую.
На пороге стояла Саша. Вид у нее был затравленный. Она криво улыбнулась и сказала:
– Привет. Можно войти?
– Конечно, – кивнула я, придя, наконец, в себя. – Ты рано. Что-то случилось? Ты не сдала? Я тебе писала, но ты не ответила, – в моем сердце вновь поселилось беспокойство.
– Я сдала, все нормально.
– Я тоже! Поздравляю тебя! – улыбнулась я и слегка сжала ее руку чуть выше локтя. – Видишь, не зря я заставляла тебя заниматься. Так что случилось? Ты странно выглядишь.
– Нет, все нормально, не случилось ничего… такого, – пробормотала она, снимая один кроссовок.
– Какого «такого»? – спросила я, указывая на мягкий пуфик, и собираясь выйти в кухню. – Разувайся, проходи, я тебя накормлю. Скоро будет готов ужин, но мне надо еще полчаса, чтобы собраться. Ты же подождешь? – кричала я, уже стоя у плиты. – Слушай, я с тобой хотела поговорить, точнее, я хотела дождаться, когда мы пойдем гулять, и сказать все там, но ничего не могу с собой поделать. У меня есть одно предложение, и я очень надеюсь, что ты согласишься. Я понимаю, что оно очень неожиданное, но, обещай, что ты хотя бы подумаешь?
Я перемешала рагу, что тушилось в кастрюле, и посмотрела на дверной проем. Саша стояла и молча смотрела на меня. Но что-то в ее взгляде меня насторожило. Было в нем что-то другое, новое, но я не могла понять, что именно.
– У тебя точно все в порядке? – уже тише спросила я, одновременно убавляя огонь на плите.
– Марина, мы не сможем пойти гулять.
– О, – я не смогла скрыть расстройства в голосе, – жаль. У тебя какие-то дела? Может, завтра? Но я все равно скажу о своем предложении, и ты подумаешь, ладно? – снова затараторила я, делая шаг к ней навстречу.
– Подожди минуту, – Саша подняла руку, и я инстинктивно остановилась.
– Что-то все-таки произошло, – пробормотала я, скорее, утверждая, чем задавая вопрос.
– Да. Я… Я имею в виду, что мы вообще больше не сможем гулять, – она смотрела мне прямо в глаза, а холод, который насквозь пронзал ее голос, отдавался у меня в груди.
– Что это значит?
Я знала ответ. Я знала, к чему она ведет, но мне нужно было услышать это от нее, чтобы окончательно все осознать.
Я где-то читала, что в медицине есть такая штука, что когда умирает пациент, врач обязан сказать родственникам об этом, используя четкую формулировку. Типа: «гражданин такой-то умер. Нам очень жаль», даже если это случилось прямо у них на глазах. Считается, что пока человек не услышит эту конкретную фразу, до определенного отдела мозга, до сознания информация не доходит, ее будто блокирует.
Поэтому мне было важно услышать конкретно, что она имеет в виду, говоря о том, что мы больше не будем гулять.