В том, что касается работы, он строг, слова находит значительные, даже официальные. А подружка… Старое не забылось, новое не пришло.
Стучат колеса, дребезжит лист обшивки, посвистывает воздуходувка. Эти звуки и даже гул дизеля скоро становятся привычными и как бы неслышимыми, вроде тиканья часов. Лишь сбой в их потоке, перемена ритма настораживают. Нет, все в порядке, это начинается Каргасокский перевал.
На него ведет исключительно извилистая колея. Поезд, будто поднимаясь по винтовой лестнице, оказывается порой сразу в трех кривулинах. Вот-вот завяжется в узел. Тут тебе угон, и боковой износ, и выкрашивание рельсов, если смотреть с путейской точки зрения. На обвальных участках постоянно срезают и укрепляют скалу — с нее валятся камни после каждого дождя. С Каргасока поезда спускаются, намертво зажав тормоза, сыплющие искрами из-под колес и потому похожие на огнедышащих драконов. Красивое зрелище!
Мне все это хорошо и доподлинно известно. Этот околоток не зря называют самым трудным на всей дороге. Забот не по горло — по самые уши. Уму непостижимо, как на нем добиваются нулевой оценки состояния пути (она не как в школе, а тем лучше, чем ниже). Двенадцать лет назад отец принял этот перегон с двумя сотнями баллов. Теперь-то все выверено, в аккурате и в ажуре. У пассажиров чай из стаканов не расплещется, катишь как по бархату…
Путейцы толпились у моста через безымянный ручей. Сильна и коварна струя, неутомимо рвущаяся из нутра земли. Наледи недавно вытолкнули и свалили, порвав провода, несколько столбов связи. Когда перемерзает сток по отводному лотку, начинается аврал: не дай бог зальет, размоет путь, такую кашу не сразу расхлебаешь. Сколько уж раз поднимали отца ночью, и он уходил, шурша брезентовым плащом.
Сегодня его бригада устраивает новую нагорную канаву, на случай ливней. Сам он стоял на обочине, пережидая наш поезд, и не оглянулся. Не подсказало ему сердце, кто грохочет в его владениях. Когда я проводил его взглядом, пока желтые жилеты путейцев не загородила очередная скала, Блохин закряхтел:
— Не отвлекайся, едрены палки, ты на посту.
Он непрерывно давил на педаль, не жалея песку для лучшего сцепления колес с рельсами. Надсадно, готовый задохнуться, ревел дизель… Кажется, проехали.
Хорошая жизнь — скорость за восемьдесят! Распугали ворон со столбов, они суматошно кидаются вслед, но не могут угнаться за нами. Летим быстрее, чем крылатые. Заяц, еще по-зимнему белый, рванул в кусты, сгинув, растворившись в них.
Этак, пожалуй, и пробег, и тонна-километры, и в топливе экономия наберутся. Диспетчеры могут работать, когда захотят! Иной раз они хуже всякого врага, из-за них больше стоишь, чем двигаешься. Может, сегодня дадут «зеленую улицу» до Тургутуя?
Но вдруг — сглазил, право, сглазил! — замигал желтый.
Прием на боковой путь с остановкой, хотя участок впереди свободен. По прямому пути открыли зеленый. И — слитая масса грома и стали идет на обгон, только пыль веревочкой завивается…
— Опять Казачку подфартило. Еще срочнее нашего, порожняк под руду, — вздыхает Блохин, сводя брови в узел.
Чтоб ему, этому Казачку!.. Он подхватывает тяжеловесы чаще других и все проводит минута в минуту, с лихой небрежностью. Берут его в обратный рейс с ходу — он умудряется в режим времени укладываться. Ты загорай, а он ту-ту! Везучий, ничего не скажешь. Заядлый анекдотчик, но не только юмором одарен. На технических занятиях шпарит как по писаному, вызванный после того, как двое-трое механиков почесали затылки и развели руками, поставленные в тупик изощренными вопросами инструктора.
У него наставник был хороший, Макаров, «профессор тяговых наук», как его почтительно называли. Дело знал, машину содержал как игрушечку. «Да у тебя паровоз особый, экономный, и вообще», — говорили ему. Он демонстративно пересел на другой, похуже. И опять отличается, торжествует: «От человека зависит!» И щелкает крышечкой именных часов, полученных от министра, как бы ставя точку.
Однажды застал Казачка страшный ливень в пути. Отводы захлебнулись, вода пошла поверх рельсов. Он успел сбавить ход. А тут со склона сопки оборвался, пополз пласт камней и песка. Стукнуло только в тележку первого вагона, без большого вреда, а на скорости наверняка б перевернулся… Единственное, считай, опоздание допустил против графика, да и то похвалили за бдительность, за реакцию, уберегшую от беды. Или у чужого поезда заметит дымящую буксу, там раскаленная шейка оси уже на грани отвала, — опять благодарность. Точно под парусом несется с попутным ветерком.
Блохин, я вижу, вдвое больше сил кладет, старается, собственные карты вождения составил, рассчитанные по метрам и секундам и с учетом погоды, примерно по сорока параметрам. Все на заметку взял, как заправский бухгалтер. Но результаты у него вечно чуть-чуть пониже, хоть разорвись. Вот снова диспетчер ножку подставил.