Держат нас бессовестно долго. Пользуясь передышкой, отбежал бы по-жеребячьи в сопки, где пробиваются зеленые ростки, которым скоро быть цветами, окунулся бы в картавый гомон грачиных березняков. Настроение такое — все б обнял, всему рад.
— Заповедь не забыл? — в сердцах говорит Блохин. Учит почище вытирать между клапанными коробками, жалюзи включать вовремя, ни на градус не перегревая воду и масло, муфту обязательно проверять на каждом перегоне, причем ночью выходить для осмотра только с лампой-переноской.
Я не нуждаюсь в ликбезе, сам ученый, а он распаляется, остановиться не может. Встал Казачок поперек его трудовой биографии, дрожит в нем струна задетого самолюбия, издавая скрежещущий звук. И я снова беру лохмотья «концов». К ходовой части не придерется самый дотошный сменщик, но я тру и тру тепловоз, словно это полированный сервант, вот-вот начну отражаться в нем.
Работа наша считается интеллигентной, многие думают, что мы сидим себе в костюмах и при галстуках (почти что в белых перчатках), на сигналы посматриваем и кнопками пощелкиваем. А с нас по семь потов сходит крупными каплями. Мою спецовку отстирать ни одна прачечная не возьмется. Да и Блохин бывает хорош, «понянчив» объемистую масленку.
Мы интеллигентно клюем носом, свирепо умываемся, нарочно широко плеща на себя из медного чайника, чтобы отогнать предательскую дремоту. Диспетчеру, видно, платят с обработанного времени, остальное ему до лампочки.
Загорелся зеленый, охотно фыркнул дизель, тронулись пристывшие к рельсам платформы. Рейс продолжается, еще не все потеряно.
Бате попалась на глаза газета, где воспевалась польза бега для здоровья. Повертел ее и бросил.
— Меня агитировать не надо! Я тот бег по производственной неизбежности ежеденно употребляю!
Ходок он отменный, профессия такая. Участок свой тысячу раз вымерил шагами, прощупывая каждый стык и крепежные детали. Потому, наверно, и выглядит моложе своих пятидесяти. С одного удара по самую головку вгоняет костыль в шпалу. Постоянно на свежем воздухе, это не соляркой дышать.
Он мечтал стать летчиком, но был единственным мужиком в семье — у меня шесть тетушек, — и вышло ему остаться при доме. Помню, как младшей тетушке купили пальто с пушистым воротником. Уцененное: мыши у него под рукавом дыру прогрызли. А она была счастлива и не обращала внимания на то, что оно мышами недоеденное.
Мальчишкой я бывал у отца на Каргасоке. Однажды зимой, оставив меня дневалить в тепляке, все ушли на подбивку шпал. Из лесу вдруг показался сохатый, замер, посмотрел на меня пристально, качая коронованной рогами головой, как бы спрашивая, кто я такой и кто здесь хозяин. Метнулось — и потерялось между сопками эхо от выстрельного треска в березах. Это лопался лед вокруг кипящих даже на морозе ключей. Сохатого как ветром сдуло.
Шалишь, залетный, вот они, хозяева настоящие, идут в своих ватных скафандрах. Снова обеспечили поездам желанные нули. Швыряют шапки на лавку, басисто возмущаются тем, что технический прогресс не одарил их никакими инструментами, кроме ломометра и кувалдометра. И тянутся задубелыми руками за жестяными кружками, отогреваясь кипятком.
Клятое место этот околоток. Двенадцать лет назад на восьмом километре произошло крушение. Вагоны раскидало метров на полста по сторонам, безумная сила смяла, исковеркала металл: путейцы недоглядели за температурными напряжениями в рельсах. Дорожного мастера отдали под суд, а отца поставили взамен его. Позже почти на тех же самых пикетах ушло под откос еще больше половины состава: задремавшая локомотивная бригада превысила скорость на уклоне, и в кривой с платформы выхлестнулся плохо закрепленный груз. С путейцев за это не спрашивали.
Смешно, как обрадовался отец моему возвращению с учебы. Гордился моим дипломом, так и сяк вертел его, почти нюхал. Надев белую рубашку и повязав галстук, самолично отнес мое направление в депо, ожидая расспросов и поздравлений. Потом успокоился. Нынешняя зима выдалась снежная, перевальные выемки заваливало доверху, и поезда стояли, ожидая расчистки. Весна пришла с избыточной водой, но удалось обойтись без происшествий. Для того пришлось, разумеется, побегать.
С Блохиным отец знаком и, в общем, одобряет его кудреватый норов. Тот копался в шпалоподбивочной машинке, наглядевшись, как маются с ней путейцы, но, похоже, ничего у него не получилось. По-прежнему колотятся шэпээмки, припадочно стуча стальными лапами о щебень. А при рихтовке колеи рельсы подвигают вручную, дружно сгибаясь над ними. За год такой работы нужно автоматически давать по ордену. Я пробовал забивать костыль. Лупил, лупил, раз пять промахнулся, вышло криво-косо. Отец костыль выдрал, ахнул молотком — шляпка влипла в шпалу…
На летний сезон дали большой план по выборке «тещиного языка» — угловатой скалы, которая козырьком нависает над колеей. Приедут механизаторы. Работы они ведут давно, если посчитать закрытые по ней наряды, «язык» уже должен был отодвинуться от пути на расстояние пушечного выстрела. А он все ни с места.