Мухарашвили с мучительной гримасой и с непрерывным стоном, как человек, которому делают трудную операцию, свертывает вчетверо условие, кладет его в карман, встает, откланивается Вере, уходит, сейчас же останавливается, стоит вполоборота, цыкает стиснутыми зубами Шибалину:
-- Ц-ц!..
Шибалин оборачивается.
Кавказец со страшным выражением лица показывает ему все пять пальцев, волосатых, похожих на лапу гориллы.
-- Столько дать?
Шибалин, наморщив слегка нос, делает кистью руки движение, означающее: "проваливай". И продолжает разговор с Верой.
Мухарашвили быстро уходит, не видя перед собой ничего, кроме своей неудачи, и выбрасывая из себя на кавказском наречии все известные ему ругательства.
XI
Два друга, Антон Нешамавший и Антон Неевший, сидят, пьют пиво, говорят о Шибалине...
-- Видал, какую пачку денег показывал ему Мухарашвили?
-- Положим, денег он ему не показывал. Договор показывал.
-- А договор разве не деньги?
-- Не совсем.
-- И придумал же: "знакомые" и "незнакомые". Ха-ха-ха!
-- Да! Идейка эта сама по себе не ахти какая мудреная, а между тем какая хлебная! Ах, какая она хлебная! Она будет кормить его и кормить.
Антон Нешамавший на эти слова друга безрадостно покачивает головой, потом с чувством высасывает досуха стакан пива, шлепает донышком стакана о стол и изрекает раздельно:
-- И вообще в нашем литературном деле главное -- сделать шум. Шум сделаешь, и тогда деньги потекут к тебе рекой. И какую бы ерунду после этого ни написал, издатели с руками оторвут.
-- И хорошо заплатят, -- вставляет скороговоркой Антон Неевший между двумя глотками пива.
-- И хорошо заплатят, -- повторяет Антон Нешамавший. -- Не то что нам с тобой, Антону Нешамавшему и Антону Неев-шему. Ходишь-ходишь по редакциям, клянчишь-клянчишь, и везде один ответ: "Касса пуста, наведайтесь через недельку". А когда и дадут, то такую малую сумму, что никак не придумаешь, на что ее употребить. И в конце концов возьмешь да и пропьешь, как вот сегодня.
-- Эти люди Пушкина голодом заморили бы, -- замечает Антон Неевший обиженно.
Оба меланхолически вздыхают. Несколько раз потряхивают над стаканами давно опорожненными бутылками. Потом, настреляв в ладонь среди друзей за соседними столиками, берут еще "парочку"...
-- Я уже думаю, не переменить ли мне псевдоним, -- говорит Антон Нешамавший, отведав пивка из свежей бутылки. -- А то чертовски не везет! Во многих местах редакторы стали заранее отказывать, даже не читавши рукописи...
-- Рукописи лучше всего посылать из глухой провинции под видом новых, еще не открытых талантов, -- предлагает Антон Неевший.
-- А рукописи новичков и вовсе смотреть не будут, прямо бросят в корзину, -- не соглашается с ним Антон Нешамавший. -- Словом, положение наше пиковое, -- вздыхает он. -- В одном месте не берут вещь, в другом не берут... Волей-неволей приходится застращивать редакторов, прибегать к помощи рекомендательных писем от влиятельных лиц. Я тут было на одного редактора нагнал такой мандраж! Говорит: "Плохая вещь". Я: "Что-о?" И побежал куда следует. На другой день вещь оказалась прекрасной, появилась на первой странице, потом о ней были в печати хорошие отзывы. Но, конечно, я сам сознаю, что это не дело. На испуг брать редакцию можно раз, можно два, но не всю жизнь. Антоша, сколько лет мы с тобой пишем?
Неевший вместо ответа безнадежно крутит головой, делает сам себе какие-то знаки руками, наливает, с аппетитом пьет. Потом с сокрушением:
-- Да, брат... Годы уходят... А про Антона Нешамавшего и Антона Неевшего все не слыхать и не слыхать... А другие гремят...
Нешамавший:
-- И еще как гремят! -- Указывает на Шибалина: -- Вот тебе первый пример!
Неевший тоже поворачивает в ту сторону лицо, смотрит на Шибалина, соображает.
-- Не знаешь, сколько ему может быть лет?
-- А кто его знает? Во всяком случае, человек он уже немолодой. Намного старше нас. Так что мы в его годы, конечно, тоже...
-- Немолодой-то он немолодой, -- рассуждает Неевший. -- Но и не старый тоже.
Это, положим, верно, -- против желания соглашается Нешамавший и припоминает: -- А помнишь, как когда-то писали в газетах, будто во время гражданской войны его расшлепали -- не то белые, не то красные -- где-то под Ростовом-на-Дону? А он живехонек.
-- Не только живехонек, -- улыбается горькой улыбкой Неевший, -- но еще и нас с тобой переживет.
Антон Нешамавший тоном обманутых ожиданий:
-- Болтали, что он совсем старик, что у него каких только болезней нет! И туберкулез, и сифилис, и подагра, и глухота на правое ухо, и атрофия обоняния левой ноздри... А он вон какой.
Антон Неевший:
-- Конечно, раз человек хорошо питается... Главное -- хорошее питание... Если бы нам с тобой усилить питание...
-- Хотя, знаешь, а голосок-то у него все-таки того, подозрительный, хрипловатый, -- с выражением отрадного открытия перебивает его Нешамавший.
Неевший только машет на это рукой:
-- Пустое. Просто в последнее время ему приходится много выступать.
-- А краснота носа?
-- Она у него прирожденная. Об этом мне приходилось много говорить с его родственниками, которые знают его с раннего детства.