Вдали, возле своих изб, стояли и томились в выжидающих позах бабы-хозяйки -- с головами, повязанными белыми платками, в темных юбках, в цветных кофтах, с приготовленными граблями в руках. Неподвижными глазами, сведенными в одну точку, они часами глядели издали на скотину, вволю пожирающую дорогой корм, и, было видно, караулили момент, когда наконец можно будет кинуться с граблями к плацу и нагрести для себя с земли остатки.
Уже стемнело, уже с поля освежающе дохнуло на деревню ночной прохладой, когда скотина, утомившись жевать, одна за другой отрывалась от корма, поднимала головы и продолжала стоять на месте, как бы только теперь разобравшись во вкусе неважной старой соломы.
-- Сжимайте гурты как можно теснее! -- скомандовал Кротов, едва у первого быка сами собой подкосились ноги и он лег, где стоял, устраиваясь уже на ночь. -- Иначе мы их тут никак не укараулим. Сжимайте, сжимайте их к центру площади!
За первым быком начали валиться на месте, подламывая под себя усталые колени, и остальные. И через несколько минут один гурт спокойно лежал по одну сторону повозки у домовито пылающего костра, другой -- по другую.
Возле повозки и костра хлопотали гонщики, стащившие на землю свои пожитки: платье, постельные подстилки, мешки с провизией...
-- А бабы-то, бабы, поглядите, чего делают! -- вдруг повернул в сторону голову один из гонщиков, указывая всем на дальний край плаца, и расхохотался.
Бабы, с высоко подоткнутыми подолами юбок, взваливали друг другу на спины тюки подобранной соломы и пускались с ними бегом к своим избам. Самих баб за огромной ношей не было видно, и казалось, спеша бегут по земле, смешно сотрясаясь, вот-вот готовые упасть, громадные тюки соломы н'а коротеньких ножках.
Кротов побледнел от злости.
-- Эй, бабы, стой! -- пронзительно закричал он, вскочив на повозку и потрясая в воздухе дубинкой.-- Что вы делаете, бросьте сейчас солому, а то я вас!
Бабы с соломой ускорили бег.
-- А!.. -- взбесился Кротов. -- Вы бежать?!
И он, спрыгнув с повозки, с дубинкой в руках, бросился за ними.
-- Я кому говорю, бросьте сейчас солому, иначе...
Одна баба, с самым большим ворохом, полуобернулась
назад, поглядела из-за края своей ноши на приближающегося Кротова, шутит он или кричит всерьез.
-- Положи сейчас, где взяла! -- пригрозил ей Кротов дубинкой. -- Скотина казенная, Центры, насидишься в тюрьме за эту солому!
Баба остановилась: едва сама устояла, сбрасывая с себя тюк; выпростала из-под соломы свою веревку и, ни разу не оглянувшись, очень грузная, побежала, как девчонка, прямиком к своей избе.
Две-три другие в испуге последовали ее примеру, остальные же благополучно скрылись вместе с трофейной соломой в своих воротах.
Уже при свете утреннего солнца гонщикам бросилось в глаза немало дорожек рассыпанной по земле мелкой соломы. Дорожки, расходясь от середины плаца лучами, вели как раз в те дворы, в которые бабы таскали остатки корма.
-- Эх!..-- с досадой произнес Кротов.-- Только сожалею этих людей, только сочувствую их бедности! А то бы я им показал! А то бы они запомнили у меня, что такое трест "Говядина"!..
9
День за днем, сутки за сутками гурты шли дальше и дальше. И люди и скотина свыкались с дорогой так, словно им предстояло всю жизнь только шагать и шагать.
-- Давайте сюда-а-а!.. -- закричал гонщикам Кротов, ушедший от гуртов далеко в сторону на розыски для скота хотя какого-нибудь подножного корма. -- Тут тра-ва-а-а!..
В ожидании подхода гуртов один конец дубинки он воткнул в землю, на другой повесил фуражку, а сам, растянувшись на высохшей, пружинистой, душистой траве, лег отдыхать.
Он лежал на спине, лицом к небу, и улыбался, заранее рисуя себе, как поразятся и гурты и гонщики, увидев эту заветную, наконец найденную им степь, о которой ему так много и так восторженно говорили попадавшиеся в пути крестьяне.
Когда гурты круто свернули со шляха и направились степью прямо к нему, он не утерпел и встал, чтобы получше видеть, как будет встречена всеми его находка -- и людьми и скотиной.
-- Ну и корма-а-а! -- одно за другим следовали удивленные восклицания гонщиков, в то время как они не могли оторвать глаз от устилавшей их путь роскошной, теперь уже высохшей, но все же сохранившейся от лета травы. -- Вот так корма-а-а!
-- Что значит сроду не паханная земля! -- возгласил старик Коняев, скользя по земле оживившимися многоопытными глазами. -- Это бывшие графские степи, графа Орлова-Давыдова, теперь государственный земельный фонд. Их только в том году начали нарезать мужикам. А раньше, кто их знает сколько годов, они гуляли так, без пользы.
И долго еще не переставали люди глядеть себе под ноги и восхищаться каким-то чудом уцелевшей здесь благодатью.
-- А сколько тут сохлых цветов! Смотрите! Смотрите!
И после твердого, как камень, большака ступать по этой мягкой, упругой, похрустывающей под ногами, сухой душистой траве и скотине и людям было приятно и непривычно. Люди шли и улыбались от наслаждения. Шли и не слышали собственной поступи, как будто шагали по мягкому ковру.
