В начале бульвара, в десяти шагах от входа, очень высоко, выше фонарных столбов, выше деревьев, на фоне чистого синего неба, резко вырисовывается черный как уголь памятник -- колоссальный, сужающийся кверху гранитный пьедестал, и на нем в известной классической "пушкинской" позе фигура Пушкина во весь рост, раза в три больше натуральной величины, в старомодной длиннополой плечистой накидке, с широким бантом под подбородком, с толстыми колбасовидными бакенбардами на щеках, с обнаженной на ветру курчавой головой и наклоненным вниз пристально-думающим лицом.
Со стороны Страстной площади на неподвижный памятник все время напирает, точно силится спихнуть его с места, многотысячная толпа, вся с перекошенными от натуги лицами, с устремленными на Пушкина жаждущими глазами. Стрелка часов на красной колокольне древнего Страстного монастыря показывает начало пятого, и весеннее, мирно пригревающее солнышко кладет на лица толпы с западной стороны веселые золотые блики, а с восточной -- черные, грустные, уже предвечерние тени.
Идет никогда и нигде не виданный митинг, самочинный, народный, бог знает кем и когда начатый: вчера ли, позавчера, неделю или месяц тому назад.
И в течение всего этого времени, с момента февральской революции, здесь, на площади, под открытым небом, перед памятником -- как когда-то в церквах в Страстную неделю перед плащаницей -- и дни и ночи непрерывно пронизывают друг друга два встречных людских течения: одни, со свежими силами и торжественными лицами, только еще подходят к Пушкину, а другие, уже утомившиеся стоять, отходят от Пушкина. Люди плотной, как гранит, массой сжимают со всех сторон гранитный памятник -- вот-вот готовые поднять его как пушинку на воздух -- и чутко внимающими лицами ловят каждое слово ораторов, лидеров всех существующих политических партий.
Лидеры поодиночке один за другим вырастают на высоком пьедестале рядом с фигурой Пушкина -- все карлики по сравнению с поэтом, все ему по колена -- и суетливыми, охрипшими от крика голосами развертывают тут перед Москвой программы своих партий, яростно состязаются в знаниях, в красноречии, в смелости...
-- ...Аннексия!.. Федерализм!.. Мажоритарный!.. -- то и дело возносятся вверх, выше головы Пушкина, вылетающие из их распяленных ртов энергичные, хлесткие, эффектные на вид слова. -- ...Империализм!.. Квалификация!.. Референдум!.. Реванш!.. Абсентеизм!.. Абстрактно!.. Конфедерация!.. Маразм!.. Синекура!.. Секуляризация!.. Агрессивный!.. Конфликт!.. Центробежно!.. Анахронизм!.. Предпосылка!.. Дуализм!.. Laissez-passer... Диалектический!.. Периферия!.. Квиетизм!.. Сакраментальный!.. Катаклизма!.. Товарищи, рабочие и крестьяне, правильно я говорю? Народ, пораженный неслыханной плавностью и, главное, безостановочностью речей ораторов, одинаково влюбленными глазами глядит на каждого из них и с одинаковым жаром души отвечает:
-- Правильно!.. Правильно!..
И потом негромко переговариваются между собой:
-- Почти что два часа говорил и ни разу нигде не задумался, не споткнулся!
А нередко, по окончании лидером речи, из толпы несутся к нему вопросы:
-- Товарищ оратор, а у вас нет точных цифр, сколько в России женатых?
Оратор вонзает в небо глаза и без запинки, по-военному выпаливает:
-- Тридцать два миллиона семьсот девяносто одна тысяча четыреста шестьдесят три!
-- А сколько ежегодно рублей прокуривается нашим народом на табак?
-- Шестнадцать миллионов девятьсот тридцать пять тысяч восемьсот семьдесят два рубля тридцать четыре копейки!
-- А на папиросную бумагу?
-- Миллион двести тысяч триста пятьдесят один рубль семнадцать с половиной копеек!
Некоторые из слушателей полученные цифры записывают в памятные книжки.
В то же время видно, как то там, то здесь отдельные человеческие фигуры с выражением досады на лицах поворачиваются к Пушкину спиной и продираются сквозь тесноту к выходу из толпы.
-- И чего он может знать, молокосос?! -- произносит с сердцем один из таких уходящих, сухой сгорбленный старик, с полуопущенными мешковидными веками глаз. -- Нахватался из книжек! Я бы задрал ему подол да по системе Гоголя всыпал десяток горяченьких!
-- Конечно, конечно, -- уходя из толпы вслед за ним, щебечет маленькая круглолицая дама, краснея и пугаясь собственных слов. -- Их подкупили, они и стараются!
-- Ага!.. -- с торжеством регочет на барыню молодой крепкий простолюдин из оставшихся в толпе. -- Не ндравится?.. Ге-ге...
И несколько извозчиков-ванек, подъехавших было к краю толпы и долгое время стоявших на козлах -- с лицами, обращенными к Пушкину, -- в конце концов тоже разочарованно отъезжают.
-- Ничего хорошего нету. Даром седоку отказал. Думал, скажут что-нибудь подходящее. Трепачи!
На местах отъехавших извозчиков тотчас же появляются новые. Они бесшумно вклинивают покорные лошадиные морды между человечьими головами, вытягиваются на козлах во весь рост, стоят высоко над толпой, слушают, смотрят в сторону гранитного памятника, сами в эти минуты похожие на гранитные памятники...
