Заведующий развернулся и резко зашагал к выходу. А я услышал, как щёлкнула резинка перчатки. Значит Аня со мной. Не такая уж она и трусиха.
— Готова? — спросил я.
— Константин Федорович… — закивала медсестра. — Мне… мне страшно.
— Страшно — это нормально.
— Но если… не получится?
— Не будет «если», Ань. Здесь или «жив», или «не успели», — заверил я. — Стрелы полетят в меня в любом случае. Ты просто делай свою работу.
Она молча кивнула.
Операционная загудела тихо, как крейсер перед выстрелом. Я склонился над Мишкой — началось.
— Пациент: восемнадцать лет. Кровоизлияние в варолиев мост. Частичный паралич, — проговорил я вслух.
И начал работать.
Скальпель будто сам ложился в ладонь. Экран вспыхивал: мозг Мишки, как поле боя. Красные зоны — враги. Жёлтые — мины. Я шёл по ним, как сапёр. Одно неверное движение и всё взорвётся.
Первая траектория шла вдоль варолиева моста. В обход паралитического очага. Потом коагуляция в зоне тоньше рисовой бумаги. Ошибка… и брат ослепнет. Еще ошибусь — не встанет никогда. Слишком глубокая зона с плотным переплетением сосудов.
Но если долго смотреть на карту, она становится дорогой и по ней, если идти правильно — можно выйти.
— Коагуляция в первом сегменте. Очаг обошли.
— Ушивка минимальная. Давление на шов не допускать. Переход на левую зону. Доступ есть.
Я комментировал сам себе. Не для Ани, не для протокола, просто чтобы не сбиться.
Как будто вслух проговаривал маршрут, который знал, но опасался забыть.
— Пропустили венозный карман. Ни одной задетой ветви.
Время шло. Через два часа я уже не чувствовал спину. Через четыре перестал замечать левый локоть. На шестом часу пальцы в первый раз дрогнули.
Аня сразу вытерла пот мне со лба.
— Рука дрожит, Константин Федорович…
— Не дрожит, — отрезал я. И сменил хват.
Да, рука и вправду дрожала, но у меня не на этом сейчас фокус.
— Воды?
Я не ответил. Обезвоживание это риск, но отвлекаться и пить — значит рассредоточиться. Вернуться будет сложно, а у меня нет права на ошибку. Капилляры тут тоньше волоса.
На восьмом часу перед глазами поплыли звёзды. Уши закладывало. Тело посылало сигналы остановится, но я их игнорировал.
А потом скальпель скользнул на миллиметр вбок.
— Стоять, сука! — рыкнул я.
Мышцы заныли. Сердце билось, как будто собиралось пробить грудную клетку. Если бы я дрогнул чуть сильнее, то всё. Брат бы умер прямо под моими руками.
Я вцепился в инструмент. Пальцы свело, но я держал.
— Может, передохнём? — осторожно спросила Аня.
Я не ответил. У меня и так не было права быть здесь. После той аварии, где мы с братом остались одни, у меня тоже появилась «тень» в голове.
Кавернозная ангиома. Неоперабельная.
Левый глаз полностью заволокло бельмом…
Мне запретили нагрузки, запретили операции, и недавно забрали лицензию. Я слушал их до этого момента и отошел от дел. Но сейчас была другая ситуация.
Болезнь подползала тяжестью в груди, звоном в ушах и мельтешащим светом перед глазами. Но остановиться теперь — значит, предать. Прежде всего самого себя.
Я сцепил зубы и и упёрся взглядом в монитор. Ещё немного… чуть-чуть…
Последний сегмент. Последняя развилка.
Если я пройду, то он вытянет. Я тоже, может, вытащу себя за волосы, как барон Мюнхаузен. А может, и нет.
Но не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Один из сосудов вдруг вспух и началось микрокровотечение. Пульсация усилилась. Только что было сто… вот уже сто пятьдесят.
— Мы его теряем! — занервничала медсестра.
— Без паники, — отрезал я.
Паника — это не для операционной. Если она начнётся, я потеряю контроль. Я знал, что у меня осталась минута. Может, меньше. Но просто так я тебя не отпущу на тот свет, Миш.
Родителей мы похоронили, когда мне было восемнадцать, а ему семь. С тех пор я обещал, чтобы не случилось дальше — это на мне. И сейчас я держу обещание, даже поставив на кон все.
В голове что-то изменилось, замедлилось.
Мир внезапно сделался вязким. Воздух липким, будто его наполнили мёдом, и каждое движение шло сквозь сопротивление.
Колени подкосились, но Аня подставила плечо. Посмотрела на меня, и в голосе у неё была уже не тревога — паника.
— У вас кровь из носа…
— Пустяки, — ответил я.
Кровь была тёплая, настоящая. Я понимал: ещё одно движение и не выкарабкаюсь. Тело умоляло остановиться, но я не выпустил из рук инструмента. Я доводил операцию до конца.
— Он стабилизируется, — прошептала Аня. — Пульс возвращается. Он держится!
Монитор мигнул… и на экране поплыла синусоида пульса. Внутри расползалось облегчение. Брат дышит… Миша будет жить.
Он вдохнул сам. А я — нет. Моё сердце остановилось в тот миг, когда его вернулось к жизни. Обмен. Сделка. Цена. Не знаю, как назвать. Знал только одно — я сделал то, ради чего пришёл в этот мир.
Я умер как хирург. И вернулся… кем-то другим. Или чем-то. Мир слепил не светом, а его отсутствием. Как будто стерли само представление о том, что есть «я». Но я чувствовал: это не конец. Это перезапуск.
Тело собиралось. В панике, как техник на войне, который чинит аппаратуру, не зная, к чему ведут провода.