Король опять сумел удивить всех. Оказывается, еще два месяца назад им были высланы грамоты знатнейшим сеньорам Англии, Франции, Бургундии, Фландрии и иных христианских земель, кои приняли уже крест и готовились к святому паломничеству. В оных грамотах содержалось приглашение прибыть на христианскую Ассамблею, посвященную освобождению Святой земли из-под пяты неверных. Каковая и должна была состояться девятнадцатого апреля в славном своей святостью лиможском Аббатстве святого Марциала. Так что, уже к вечеру после поединка во все окрестные замки и даже пользующиеся особо доброй славой постоялые дворы начала съезжаться знать обоих королевств, а также герцогств и графств, чьи сеньоры сочли для себя невыносимыми обиды, причиненные сарацинами христовой вере.
Одо Бургундский и Симон Эльзасский, Тибо Шампанский и Теобальд Труасский, Луи Блуаский и Симон де Монфор, Рено де Монмирай и Бодуэн Фландрский, Гуго де Сен-Поль и Матье де Монморанси — эти и множество других могущественных и достойных герцогов, маркизов, графов, баронов, опоясавшись силой меча, поспешили откликнуться на призыв короля Ричарда. И вот, наступила славная дата.
Широко распахнув ворота для именитых гостей, Сен-Марсьяль едва вместил всех прибывших на зов короля и Святой церкви. Торжественный молебен вели поочередно его высокопреосвященство Анри де Сюлли — кардинал и архиепископ Буржский, его преосвященство Жан де Верак — епископ Лиможский, его высокопреосвященство Пьетро да Капуа — легат его святейшества Папы и, конечно же, преподобный отец Антуан — настоятель аббатства.
О, лиможской братии было чем удивить самых искушенных ценителей доброго молебна! Уже который десяток лет местные святые отцы раскладывали песнопения одноголосого григорианского хорала на три, четыре и даже пять голосов певчих. Нигде более в христианских землях это искусство не пустило еще корней. И вот, сегодня то, что столетия спустя музыковеды назовут Аквитанской полифонией, пленяло и будоражило сердца собравшихся под сводами аббатства суровых воинов.
Ни господин Дрон с господином Гольдбергом, ни даже Кайр Меркадье — надо полагать, по худородности своей — к торжественному молебну званы не были. Что и понятно — и так яблоку некуда упасть. Зато они прекрасно устроились совсем рядом, в небольшой, но чистенькой монастырской гостевой трапезной, из открытого окна которой были видны не только широко открытые ворота монастырской церкви, но даже и спины участвующих в молебне знатных гостей. И уж конечно, было слышно почти все, происходящее внутри.
Вот псалмы и гимны, наконец, закончились, сменившись размеренным речитативом. Вот закончился и он. Вот чей-то голос — по всей вероятности, Петра Капуанского, представляющего здесь самого Папу — перешел от прославления Господа к, если можно так выразиться, текущему моменту.
Доносящиеся до трапезной обрывки речи более чем внятно доводили до публики всю сложность оного момента. "Иерусалим, где покоилось когда-то почитаемое тело Господа"… "взяты врагами креста Христова"… "приумножают тьму нечестивых деяний, причиненных Ему"… "взяты также другие города и крепости"… "сохранилось лишь немного таких мест, которые не попали бы под их владычество"…
Решив, что прогулка под весенним солнцем более соответствует его душевному настроению, нежели церковная политинформация, господин Дрон оставил друзей далее угощаться монастырским красненьким, пообещав, что присоединится к ним через полчаса-час. Но прогулка по монастырской аллее закончилась, так и не начавшись. Ибо, не пройдя и пятидесяти шагов, владелец заводов-газет-пароходов столкнулся нос к носу с бароном де Донзи и графиней. Они ехали верхом, явно от монастырских конюшен, направляясь к открытым крепостным воротам. Шестеро гвардейцев барона рысили чуть поодаль. На лице мессира Эрве змеилась его обычная снисходительная полуулыбка, тогда как юная Маго о чем-то весьма оживленно говорила, была мила и вполне жизнерадостна.
Увидев замершего в изумлении Капитана, де Донзи остановил коня и весьма вежливо — впрочем, не спешиваясь — поклонился. Графиня также слегка обозначила поклон, правда еще незаметнее, чем при ежеутреннем "Доброе утро, мессиры!"
