У нас с Элис по пьесе были три бурные любовные сцены. Я боялся, что буду чувствовать себя неловко, но она держалась уверенно, без тени смущения: я был для нее только партнером, и наши объятия походили скорее на какой-то замедленный танец. Мы играли так слаженно, что Ронни поправлял меня не чаще двух раз в каждой мизансцене, а для начала это было вполне сносно. Элис твердо вела меня за собой, что, в сущности, и требовалось, так как по пьесе она должна была меня соблазнить.
По окончании репетиции Ронни не удержался от похвал:
— Любовные сцены уже начинают у вас получаться, Джо. Меня беспокоит другое. — Он подмигнул мне, поглядев поверх очков. — Я имею в виду эту скучную, но неизбежную канитель: как выйти на сцену, как уйти, как сесть, как встать и прочее. Вы садитесь так, словно… Ну, не будем
вульгарны. А встаете так, словно сидели на гвоздях. И вы очень неуклюжи в сценах с Энн и Джонни. Но вот с Элис вы оживаете.
— Элис и мертвого способна оживить, — сказал я и улыбнулся ей. К моему изумлению, она слегка покраснела»
Когда Ронни закончил свои объяснения, я вместе с Элис спустился со сцены в зрительный зал. Она взяла свое пальто, лежавшее на кресле, я помог ей одеться.
Когда мои руки еще касались ее плеч, она на какое-то мгновение прислонилась ко мне. Но это движение было столь же бесстрастно, как наши объятия на сцене.
Я тоже надел пальто и сел возле нее.
— Я последовал вашим указаниям.
— Каким указаниям?
— Я позвонил Сьюзен. Мы с ней идем на балет. — Откуда-то из-за кулис доносились голоса Ронни и Херберта. Вдруг голубоватый свет залил сцену: сколоченные из досок столы на козлах, плетеные стулья, жесткую кушетку, на которой я только что целовал Элис, и окурки сигарет на полу. Театрик был маленький, но в эту минуту он внезапно показался мне огромным, пустым и гулким.
— Сьюзен? — переспросила Элис. — Ах да, помню. — Свет на сцене из голубого стал розовым. Вы не ошибетесь, если будете следовать моим советам. Тетушка Элис всегда бывает права.
— Какая же вы тетушка! — сказал я. — Им всем за сорок и от них пахнет камфарой.
Она сделала гримаску. Я заметил, что кожа под подбородком у нее чуть-чуть дряблая.
— Ну, камфарой от меня действительно, кажется, не пахнет. Тем не менее я веду себя совершенно как добрая тетушка из какого-нибудь дамского журнала, отвечающая на вопросы читательниц. Или как кормилица Джульетты. — Я уловил в ее голосе горечь.
— Вот уж нет, — сказал я. — Я видел «Ромео и Джульетту». Кормилица была отвратительная старая сводня. А вы милы, очаровательны и даже… — Я умолк.
Продолжать было опасно.
— И даже — что?
— Вы не рассердитесь? Обещайте.
— Хорошо, — сказала она нетерпеливо. — Я не рассержусь, даже если это что-нибудь непристойное. Обещаю.
Я еще колебался.
— Это покажется вам глупым. Я не могу…
— Ну, совсем как в «Доме миссис Бин», — сказала Элис. — Вы просто несносны, Джо.
Договаривайте же, Христа ради!
— Вы, вы… Нет, не то… не просто трогательны. Вы какая-то трогательно-беспомощная, как маленькая девочка. И какая-то потерянная. Словно вы все время ищете что-то.
Ах, черт, я говорю, как герой скверного фильма! Забудьте все, что я сказал, ладно?
Несколько секунд она молчала. Затем глаза ее увлажнились.
— Как странно услышать это от вас. Нет, я не сержусь, мой друг. — Она порылась в сумочке. Зажигая для нее спичку, я с удивлением обнаружил, что у меня дрожат руки.
В эту минуту вошел Джордж Эйсгилл. На нем было пальто из какой-то непомерно толстой мохнатой материи, И он казался недостаточно высок и недостаточно широкоплеч для такого пальто. Мне бросились в глаза маленькие, изящные руки: отлично наманикюренные ногти блестели; помимо перстня с печаткой на безымянном пальце, он носил еще бриллиантовое кольцо на мизинце. Лицо у него было гладкое, черты лица правильные, а тонкие усики — словно нарисованные. Однако, несмотря на маникюр и бриллиантовое кольцо, в нем не было ничего женственного. Но и ничего мужественного тоже. Точно он по зрелом размышлении предпочел быть не женщиной, а мужчиной, просто потому, что нашел это более выгодным и удобным для себя. Я невзлюбил его с первого взгляда, но совсем иначе, чем Джека Уэйлса. Джек сам по себе был не так уж плох, но в Джордже Эйсгилле чувствовалась какая-то холодная настороженность, которая почти испугала меня; весь его вид говорил о том, что с ним шутки плохи.
— Я приехал, чтобы увезти мою жену от вас, бездельники и бродяги, — сказал он. — Свой «фиат» моя жена, к сожалению, запорола.
— Это Джо Лэмптон, — сказала ему Элис. — Мой любовник.
— Ах вот как! — протянул он. — Прошу прощения. Я вам все испортил?
— Мы с вами уже встречались, — сказал я.
Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом.
— Припоминаю, — сказал он. Кивком головя он указал на сцену, — Ну, как идет?
Он произнес это так, словно мы развлекались, ставя какие-то дурацкие шарады.
— Мне трудно судить, — сказал я. — Лучше спросите у Элис.
— О, не более погано, чем всегда, — сказала она без всякого выражения. — Мы попрежнему продолжаем забавляться.
