С его появлением в ней произошла какая-то перемена. Она не казалась ни запуганной, ни приниженной, ни чрезмерно развязной. Почти невозможно было бы определить, в чем состояла эта перемена, но я сразу ее почувствовал. Элис снова стала такой, какой она всегда казалась мне прежде, вплоть до последнего вечера: холодной, надменной, небрежной и, я бы сказал, полуживой.
— Вы как будто служите у нас в муниципалитете? — спросил меня Эйсгилл.
Его снисходительный тон покоробил меня.
— Да, в казначействе.
— Скучноватая работа?
— Нет, что вы, — весело возразил я, — всегда найдется предприниматель, старающийся увильнуть от налогов. Бог ты мой, до чего же эти господа не любят платить налоги!
— Ну, я в этом грехе не повинен, друг мой, — сказал он. — Мое предприятие находится не в Уорли.
— Этого мы тоже не любим. Вы лишаете родной город дохода.
— Когда муниципалитет начнет поощрять деловую инициативу, я построю завод в Уорли.
— Когда мы найдем предпринимателя, который понимает, что наше стремление очистить город от дыма — не пустые слова, мы будем всячески его поддерживать.
Он улыбнулся, обнажив ряд белых, острых, мелких зубов.
— Ну, там, где столько сажи…
Я хотел было возразить, что сам-то он, черт побери, постарался обосноваться подальше от этой сажи, но Элис опередила меня.
— Перестаньте говорить о делах, — сказала она. — Неужто вам еще не надоело?
Он развел руками с видом иронической покорности, и бриллиантовое кольцо на мизинце сверкнуло холодным блеском.
— Вы, дорогая, решительно не способны понять, что мы, м?жчины, живем ради своей работы. Стоит нам заговорить о чем-нибудь действительно интересном, как вы начинаете жаловаться, что мы говорим о делах.
Я был невольно польщен тем, что он находит мои замечания интересными, хоть и понимал, что это было сказано неискренне — всего-навсего дешевый комплимент по рецепту Дейла Карнеги[7]. Все участники репетиции как-то незаметно, один за другим, сгруппировались вокруг него, — примерно так же, подумалось мне, как группировались они вокруг Джека Уэйлса. Эйсгилл, как и Джек, олицетворял собой могущество денег, это был еще один король. Наблюдая почтительные позы окружающих, я думал о том, как могло случиться, что он женился на Элис. Как эти тонкие губы под аккуратными усиками ухитрились произнести — а ведь должны же они были это произнести — «я вас люблю». И я совершенно не в состоянии был представить его и Элис в постели. Они были такие разные. Такие чужие друг другу. В них не было решительно ничего общего, ни малейшего сходства, которое обычно рано или поздно появляется у всех счастливых супружеских пар.
Я встал и сказал Элис, что ухожу.
— Вам в нашу сторону? — спросила она.
— У вас не будет места в машине, — сказал я.
— Пустяки, — сказал Джордж. — Вы ни с кем не условились?
— В машине сколько угодно места, — сказала Элис. — Поедемте с нами, Джо.
Я внимательно на нее поглядел. Она сказала это так, словно нуждалась в моей защите.
Джорджа ждал «даймлер». Я устроился на заднем сиденье с Джонни Роджерсом и Энн Барлби. Мне еще никогда не доводилось ездить в «даймлере», принадлежащем частному лицу. Джордж на секунду включил плафон, и мягкий свет залил кабину. Мы оказались в маленьком обособленном мирке, теплом, уютном и вместе с тем полном неожиданностей, стремительно и дерзко несущемся в пространстве.
Джонни предложил всем сигареты. Я откинулся на мягких подушках и позволил себе с головой погрузиться в этот чужой мирок, в эту атмосферу роскоши, которая, казалось, ластилась ко мне, словно кошка. Джонни обсуждал с Джорджем марки автомобилей, — он, само собой разумеется, собирался в скором времени приобрести машину. Мы пересыпали речь жаргонными словечками, бывшими в ходу у военных летчиков, — манера, от которой меня всегда начинает мутить: редко у кого это получается непринужденно и ловко, чаще же отдает газетным фельетоном и дешевыми фильмами.
— Вы бы поглядели на эту красотку, — говорил Джонни. — Это же фантастика, нечто умопомрачительное…
Впрочем, Джонни был безобидным мальчиком лет двадцати, не больше, курносым, курчавым, из тех, кто по утрам непременно принимает ванну, рано ложится спать и много занимается спортом.
Энн Барлби приходилась ему двоюродной сестрой. Она болтала с Элис, — точнее, усердно старалась заставить ее почувствовать себя неловко, то и дело восхищаясь тем, как ей повезло: у нее такой великолепный «даймлер» и такой красивый любовник («вылитый Жан Марэ, дорогая…»). Под «любовником» Элис она, конечно, подразумевала меня — от частого повторения эта шутка не становилась, приятнее.
