— Ты должен сказать ей теперь же. — А сейчас она была очень похожа на свою мать: мягкие линии ее лица вдруг стали жесткими, рот поджался, губы почти исчезли — это был не жестокий рот, но упрямый и решительный.
Элис вернулась домой за день до меня, и среди ночи ее увезли в больницу. Я так и не узнал, чем она была больна; это был не рак, но тем не менее какая-то опухоль, довольно серьезная, — во всяком случае, серьезная настолько, что требовалась операция, но не настолько, чтобы врачи могли прописать ей наркотики, и она очень страдала. Сейчас она ждала операции, и к ней никого не пускали, кроме родных. Я не писал ей, потому что получил от нее записку с просьбой не делать этого — так будет разумнее; но совесть грызла меня: я знал, что на самом деле Элис надеялась, что я ее не послушаюсь.. Ты слышишь меня, Джо? — Голос Сьюзен вдруг стал пронзительным. — Скажи ей теперь же. Она ведь не при смерти. Если ты ей сейчас же не напишешь, я немедленно и навсегда порву с тобой. И я говорю совершенно серьезно.
— Замолчи. Я свое обещание выполню: покончу с этим раз и навсегда. Когда она выйдет из больницы. И буду объясняться с ней лично, а не при помощи писем. Так поступают только трусы.
Сьюзен вскочила на ноги.
— Ты отвратителен, я тебя ненавижу! Ты ничего не хочешь сделать, о чем я тебя прошу, и ты собираешься вернуться к этой… к этой старухе лишь потому, что она больна. И зачем только мы с тобой познакомились! Ты испортил мне поездку во Францию, а теперь, когда я снова счастлива, ты вот как себя ведешь. Я ненавижу тебя, ненавижу… — Она разрыдалась. — Я ухожу. Я не желаю тебя больше видеть. Ты никогда не любил меня…
Я грубо схватил ее за плечд и со всего размаха ударил по лицу. Она легонько вскрикнула от неожиданности и кинулась на меня, намереваясь расцарапать мне лицо.
Я без труда остановил ее.
— Никуда ты не уйдешь, — сказал я. — И я не сделаю того, чего ты от меня требуешь.
Я люблю тебя, дурочка, но что и как надо делать, решаю я. И теперь, и впредь.
— Пусти меня, — сказала она. — Я закричу. Ты не можешь удерживать меня против воли.
Она принялась вырываться. Черные волосы ее разметались, а карие глаза от гнева словно посветлели, стали похожи на топазовые глаза тигра. Я встряхнул ее изо всей силы. Я уже и раньше проделывал это в шутку, когда она просила меня сделать ей больно («пожалуйста, сделай мне больно!»), но сейчас я был зол, и когда я отпустил ее, она едва дышала и с трудом держалась на ногах.
Тогда я принялся целовать ее и поцеловал так крепко, что прокусил губу и почувствовал вкус крови. Внезапно руки ее обвились вокруг моей шеи, и, потянув меня за собой, она упала на землю. На этот раз она не вела себя, как испуганная девочка, и я на этот раз не стал сдерживаться, мною владело лишь жаркое безумие разбушевавшихся инстинктов.
— Ты мне сделал больно, — сказала она, когда я некоторое время спустя пришел в себя, чувствуя безмерную усталость и пустоту. — Ты сделал мне больно и сорвал с меня всю одежду. Смотри, ты расцарапал меня в кровь — и вот здесь, и здесь тоже.
Ах, Джо, теперь я люблю тебя веем моим существом. Теперь я вся твоя, и она тебе больше не нужна, правда?
Она засмеялась. Это был тихий, грудной смех. В нем чувствовалась глубокая удовлетворенность.
— Скажи ей об этом, когда она выйдет из больницы, если тебе так хочется, милый.
Она тебе больше не нужна, я знаю. — Она улыбнулась мне: эта улыбка светилась почти дикарским счастьем.
— Она мне больше не нужна, — тупо повторил я. Во рту у меня был привкус крови, и капельки крови ироступили на руке, которую она расцарапала. От солнечного света было больно глазам, а папоротник вокруг словно вырос и сомкнулся надо мной.
Прошло почти два месяца, прежде чем Элис вышла из больницы. Накануне этого дня мне в ратушу позвонил Браун. Он звонил мне сам, а не через секретаря.
— Мистер Лэмптон? Вы завтракаете сегодня со мной в Леддерсфорде в Клубе консерваторов. В час дня.
— Вы уверены, что вам нужен именно я? — спросил я.
— Конечно, уверен. И по важному делу. Не опаздывайте.
Его тон рассердил меня. Было серое дождливое сентябрьское утро — как будто бы теплое, но вдруг налетал ветер и становилось холодно. Корзинка для входящих документов на моем столе была полна, а кроме того, мне предстоял разгрвор с нашим младшим клерком Реймондом о недостаче по статье мелких расходов. Сейчас Реймонд — вполне респектабельный чиновник, занимающий мое прежнее место, и трудно даже поверить, что тогда он был тощим юнцом с бледной прыщеватой кожей, что ходил он в лоснящемся от старости синем саржевом костюме с бахромой на брюках и в рубашках, которые нельзя было назвать ни вполне чистыми, ни совсем грязными.
Когда позвонил Браун, он наливал чернила в чернильницы и, должно быть, для того, чтобы поддержать бодрость духа, дрожащим голосом напевал: «Вперед, христовы воины!»
— У вас что там, молитвенное собрание? — спросил Браун. — Я сам себя почти не слышу.
Я заметил, что на этот раз он не прибегает к своей простонародной манере говорить.
Я прикрыл рукой телефонную трубку.
