В полдень небо оставалось глухо закрыто серыми тучами, но князь тем не менее отправился на Святую гору. За ним вели рыжего бычка, а следом шла почти вся дружина и многие бояре. Хельги и его родичи ехали верхом, в том числе жена и дочери. На подъезде к Святой горе Брюнхильд глянула вперед, на ждущую у подножия хмурую толпу, – и у нее екнуло сердце.
– Ой, вон он! – тут же охнула рядом с ней Венцеслава. – Смотри! Ётун здесь!
– Он-то чего притащился? – буркнул Рагнар. – Наши все злы на него, как бы опять избоища не случилось.
– Отец не позволит, – сухо сказала Брюнхильд. – Княгиня ему рог подала, он нам дары поднес – он наш гость.
– В вир на дно такого гостя![29]
У подножия горы, там, где взвоз начинал подниматься по склону, ждали перед любопытной и настороженной толпой несколько десятков человек, в которых легко было признать волынцев. Особенно благодаря тому, что впереди всех стоял Амунд плеснецкий – скрестив руки на груди и расставив ноги, с видом уверенным и повелительным. Высокий рост, темно-русые волосы и борода, длинное, грубовато вырубленное лицо придавали ему сходство с идолом из потемневшего дуба, что высится над толпой. Тревожного гула киян он словно не замечал. На плечевой перевязи у него висел огромный, как весло для челна, меч по прозвищу Ётун, у хирдманов тоже имелись топоры за поясом, а у старших – мечи, но никакого иного снаряжения волынцы не взяли, что было довольно смело с их стороны. Кияне, отчасти успокоенные вчерашней расправой с хазарами, и на волынцев посматривали враждебно, но нападать, несмотря на преимущество в числе, не спешили. На всех, до последнего холопа, подействовала мысль о потере княжеской удачи, а ее простой дракой не вернуть.
Когда князь подъехал, Амунд сделал шаг к нему. На нем был синий кафтан – цвета богатства и одновременно скорби, – длинные русые волосы и борода тщательно расчесаны, на груди звенела железная гривна, увешанная серебряными и золотыми перстнями. У него-то не было причин одеваться «в печаль», но он позаботился не оскорбить хозяев чрезмерной роскошью одежды.
– Будь жив, Хельги! Я слышал, ты намерен принести жертвы. Позволь мне сделать это с тобой. Я тоже купил бычка и хочу поблагодарить богов за то, что хранят меня и моих людей.
От звука его голоса у Брюнхильд поджалось что-то в животе, от вида его лица перехватывало дух и лопатки сами собой сводило. Все вокруг нее были встревожены, опечалены, раздосадованы, и серое небо давило на душу, будто навек отрезало землю Русскую от солнца. Явное горе отца, его сознание своего бессилия ранили Брюнхильд, привыкшую считать Хельги всемогущим. Амунд же, чужак, был будто житель другого мира – уверенный в рядах обозленной толпы, спокойный среди горестных воплей, готовый пройти через угрозы и опасности, не сбавляя шага, как сквозь бессильные тени.
Хельги придержал коня, но с ответом помедлил. Амунду и его людям до настоящего возвращения домой было еще далеко: чтобы попасть в Плеснеск, им предстояло миновать земли полян и древлян, и путь этот, сперва вверх по Припяти, потом по Горине либо Стыри, займет еще около месяца. Благодарить богов за возвращение Амунду было рано, однако он хорошо знал, что делал: принеся жертвы в киевском святилище, он станет гостем не только князя, но и богов, а значит, обеспечит себе полную безопасность, даже если его прямо уличат в предательстве.
Но пока таких улик не было, Хельги не мог преградить Амунду путь в святилище.
– Будь жив! – ответил он. – Уж кому и благодарить богов, как не тебе, – ты ведь привез домой дружину и добычу, а самые тяжкие потери пришлись на долю других.
– Моей вины в этом нет! – Амунд шагнул еще ближе и стал вплотную к груди княжьего коня. При этом его лицо оказалось на одной высоте с лицом сидящего в седле Хельги, и тот внутренне содрогнулся, еще раз осознав великанскую природу своего собеседника. – Если люди могут сомневаться, то богам известна правда. Мне нечего бояться предстать перед ними.
Хельги еще раз кивнул, приглашая его за собой, и тронул коня. Амунд стоял, уперев руки в бока и пропуская мимо себя княжескую семью и ближников. Брюнхильд почувствовала на себе его взгляд, но не подняла глаз, даже чтобы поздороваться.
Вверх по склону, по тропе, где по обочинам толпились кияне, ехали шагом. Когда у ворот вала сошли с седел, Амунд с его боярами уже поднялись следом. Хельги первым вошел на площадку, пройдя между столбов-чуров, в честь этого события одетых в белые «печальные» сорочки; у одного, что справа, бородатого, на голове была черная шапка, у другого, слева, с гладким лицом, повязан темный убрус. Это были Кий и жена его Улыба, но кияне часто звали их просто Дедом и Бабкой.
