Один случай, впрочем, не вызвал у него никаких сомнений, хотя его уверенность никак не повлияла на не слишком благополучный исход дела. Пациенткой была некая миссис Галлахер, которая пришла в приемную с жалобой на боли в животе. Рейвен пальпировал живот, не заметив никакой реакции, но стоило ему слегка надавить на ребра, как она вздрогнула от боли и отступила на шаг. Он почти сразу же понял, в чем дело, как понял и то, почему она с такой неохотой позволила ему поднять сорочку, чтобы взглянуть на ее бок.
– Мне необходимо проверить, нет ли у вас одной особенно заразной сыпи, – солгал он, чтобы ее уломать.
Синяк Уилл обнаружил именно там, где и ожидал, – крупный кровоподтек, но в таком месте, где его легко было скрыть под одеждой.
– Это сделал ваш муж, – сказал он.
У женщины сделался испуганный вид. Рейвену не стоило говорить это вслух.
– Я сама виновата. Сожгла сконы[36], а муки больше не было. У него был тяжелый день, а я так невнимательна…
– Где я могу поговорить с мистером Галлахером? – спросил Уилл, но она уже устремилась к выходу.
Ее поспешный уход навел врача на мысль, что он только ухудшил дело или, по крайней мере, напугал ее так, что она сбежала прежде, чем он успел хоть что-то для нее сделать.
Вслед за злосчастным утром последовала обычная череда лекций и визитов на дом. Его раны только разбередило то, что сегодня он в первый раз сопровождал Симпсона с визитом в один из богатых домов Нового города, где ему – вполне ожидаемо – пришлось давать пациентке эфир. Когда профессор дал указания, Рейвен в отчаянии огляделся, разыскивая взглядом одну из листовок преподобного Гриссома, но сегодня ему не везло.
У него так дрожали руки, когда он наливал на губку эфир, что Симпсон поинтересовался со смесью раздражения и тревоги, всё ли в порядке.
Последним испытанием стал ужин: Уиллу вновь пришлось прилагать все силы, чтобы скрыть свое состояние, боясь, как бы его снова не начали расспрашивать. Самое тяжелое в несчастии было то, что им нельзя было ни с кем поделиться.
Редко когда Рейвену доводилось чувствовать себя настолько одиноко, но, по крайней мере, его усилия увенчались успехом. В отличие от вчерашнего вечера, когда Мина постоянно обращалась к нему с озабоченными вопросами и предложениями порошков, ее внимание было поглощено чем-то другим. Ей не сиделось на месте, и она явно еле сдерживалась, поджидая удобного момента, чтобы рассказать о своих новостях.
Уилл заподозрил, что Симпсон проник в ее мысли: он читал молитву дольше обычного, точно задался целью вывести Гриндлей из себя.
В другой день Рейвен ощущал бы не меньшее нетерпение при виде поставленной перед ним тарелки, но сейчас есть ему совсем не хотелось.
Как и все, он преклонил голову; тарелка оказалась прямо у него перед глазами, и он не мог не заметить, что порция в этот раз побольше, чем у всех остальных. Он поднял взгляд и увидел, что Сара смотрит на него чуть ли не с сочувствием. Она не знала, что с ним произошло, но заметила, что ему плохо.
Он благодарно кивнул ей. Оставалось только надеяться, что девушка не поймет неправильно, если ему не удастся справиться с едой.
Когда с формальностями было наконец покончено, Мина, даже не приступив к еде, воскликнула:
– Сегодня я слышала ужасные новости. Совершенно ужасные и очень трагические!
Рейвен ощутил, как внутренности его обращаются в лед; он решил, что Гриндлей собирается рассказать о смерти Грейсби – прямо здесь, в присутствии Симпсона.
– Помните горничную Шилдрейков, ту, которая сбежала?
– Шилдрейков? – кислым тоном спросил Дункан, намекая, что он не участвовал в разговоре, на который ссылалась Мина.
– Мистер Шилдрейк – дантист, – ответила ему миссис Симпсон. – И очень успешный. Одна из его горничных недавно оставила дом без предупреждения.
– Роуз Кэмпбелл, – сказала Гриндлей. – Ее нашли мертвой, и ходят слухи, что это убийство. Ее выловили из воды у доков в Лите. Говорят, что это сделал с ней тот человек, с которым она сбежала.
– Как это, наверное, ужасно для Шилдрейков, – сказала миссис Симпсон. – И для прислуги – ведь все они ее знали…
– Говорят, несчастье стало следствием ее собственного поведения, – продолжила Мина. – Говорят, она была чересчур благосклонна к мужчинам.
И покачала головой, будто это последнее утверждение все объясняло.
Рейвен задумался, почему люди вообще находят справедливыми подобные суждения: излишняя осведомленность в вопросах чувственности якобы обязательно должна приводить к самым печальным последствиям. Может, они просто ищут подтверждения, что им самим – благодаря высокоморальному поведению – подобные неприятности не грозят?
Ему иногда бывало жаль Гриндлей, которая явно не имела в жизни иной цели, кроме как выйти замуж, и не добилась на этом поприще никакого успеха. Видимо, поэтому чужие радости и скандалы занимали непропорционально большое место в ее жизни, и она жадно охотилась за самого разного рода слухами. О судьбе несчастной девушки Мина рассказывала с плохо скрываемым возбуждением, будто читала грошовый романчик ужасов.
