У него была раздражающая привычка переходить время от времени на французский: манера, вне всякого сомнения, призванная напомнить присутствующим, что он совсем недавно завершил свои ученейшие занятия в Париже.
Рейвену было не по душе вот так сразу ставить крест на этой склянке, но он напомнил себе о наставлении Симпсона: не примешивать личные чувства к оценке ситуации. Доктор придавал такое значение новому веществу из-за пожара, который, вероятно, случился из-за его производства в Ливерпуле, и из-за последующего взрыва в аптекарской лаборатории, не говоря уж о том, сколько ему самому пришлось пройти ради этого пузырька.
– Вот это внушает мне гораздо большие надежды, – сказал Дункан, беря в руки другую склянку.
Вынув пробку, он сунул склянку собеседнику под нос. Запах был острый, исключительно едкий, и Уилл инстинктивно отшатнулся. Опять закружилась голова. Оптимизм Дункана был вполне понятен, но Рейвену точно так же было ясно, что назавтра его опять ждет головная боль.
Джеймс наблюдал за ним с волчьей усмешкой на лице.
– Что это такое?
– Я лично предложил формулу профессору Грегори.
– Так это ваше собственное изобретение? – спросил Рейвен. Это вполне объясняло энтузиазм Дункана.
– Да, вы правы. Хотя это лишь предварительная дистилляция. Он заверил меня, что полностью очищенный образец будет готов сегодня вечером. Кстати, можете за ним зайти, раз уж вы здесь.
– Я должен вернуться к доктору Симпсону, – возразил Рейвен. – Он еще не завершил визиты.
– А вам разве сегодня не нужно в Родильный дом?
– Да, позднее.
– Тогда вы можете зайти за образцом, как закончите. Профессор Грегори работает в лаборатории допоздна. Подозреваю, там же и ночует.
Строго говоря, не так уж обязательно было возвращаться к Симпсону. Профессор не дал ему прямых указаний на этот счет. Скорее сам Уилл не мог дождаться, когда они увидятся вновь: его грызли тревога и чувство вины, и хотелось, чтобы неопределенность разрешилась как можно скорее.
Если предстояла расплата за его действия, пусть уж лучше это произойдет как можно скорее, хотя ему и не настолько хотелось торопить события, чтобы признаться самому. Пока оставалась надежда, что его роль в гибели Грейсби останется нераскрытой, он будет молчать, хотя молчание и становилось все более мучительным.
Рейвен быстро шагал по Глостер-лейн на север, по направлению к Даньюб-стрит. Он не знал, застанет ли еще там Симпсона, но с тех пор, как они расстались, прошло чуть больше часа. Когда Уилл добрался до перекрестка с Дун-террас, он заметил брум, запряженный обычной парой лошадей, который как раз остановился ярдах в пятидесяти от него. Симпсон, не замечая его, выбрался из экипажа и быстрым шагом пересек улицу, направляясь к двери полуособняка напротив.
Рейвен ускорил шаг, надеясь догнать его, но тут дорогу ему преградил Ангус, кучер.
– Профессор велели не беспокоить, – сказал он.
– Как, и здесь тоже? – спросил Рейвен.
– И здесь тоже, – ответил кучер, кивнув с самым серьезным видом.
Уилл поглядел в сторону дома, где за Симпсоном только что захлопнулась дверь. Быть может, ему показалось, но у Ангуса был какой-то встревоженный вид, будто его напугало внезапное появление ученика.
Он уже собирался отвернуться, как вдруг заметил движение в окне гостиной. Элегантно одетая молодая женщина поднялась с кресла и приветствовала вошедшего в комнату Симпсона. Они обнялись и с улыбкой заговорили друг с другом – о чем, Рейвену слышно не было.
Профессор наклонился, на мгновение исчезнув из виду, а когда он выпрямился, на руках у него был ребенок: младенец полутора лет от роду в розовом платьице. Симпсон прижал к себе ребенка, в то время как женщина, глядя на них, нежно улыбалась.
Это явно не был визит медицинского характера, и уж точно не экстренный вызов.
– Что за дело здесь у доктора Симпсона? – спросил Рейвен.
Прямого ответа он услышать не ожидал, но надеялся понять что-то по тому, как Ангус будет его избегать.
– Знаю только, что это частный визит, а в чем именно дело, я у доктора спрашивать не стал, меня это не касается. И вам не советую, чтобы он не подумал, что вы чересчур любопытны.
– Могу я подождать в экипаже?
Кучер сделал приглашающий жест в сторону брума. Рейвен задумался над его безрассудной верностью доктору, над тем, какие еще секреты были ему известны – в том числе те, о которых никто не подозревает.
Он вспомнил о том напряженном разговоре между Миной и Джесси, который случайно подслушал: «Он выплачивает двенадцать фунтов в год посторонней женщине. Как тут не задаться вопросом: почему? – Это благотворительность. Уж конечно, никто не станет распускать сплетни о благородных поступках. – Насколько мне известно, люди с превеликим удовольствием распускают сплетни о чем угодно, если моральная сторона дела вызывает сомнения».
