— С точки зрения получившего помощь — никакой. Во всех остальных отношениях — огромная. Самое главное различие в том, что совершая определённые поступки, направленные к благу ближнего, я приношу пользу в первую очередь себе. Всё остальное — просто побочный эффект моих действий, целью которых является личный духовный рост. Милосердный же в первую очередь имеет в виду именно чужие интересы, зачастую в ущерб собственным. Это, по вере нукуманов, и даёт ему благодать в глазах Предвечного Нука, даровавшего разумным существам свободу выбора и тем самым ограничившего собственное всемогущество. Он любит милосердных, как мы любим детей. Дети не обладают глубокими знаниями, у них мало сил — но и спрос с них невелик. Они часто совершают необдуманные или неправильные поступки, но мы прощаем их, потому что они чистосердечны и искренни в своих побуждениях. Если человеку приходит пора умирать, кому он завещает своё имущество? Великому мыслителю, достигшему высот познания? Справедливому правителю? Мужественному полководцу? Нет! Он завещает его своим детям — даже в том случае, когда они ещё малы и неизвестно, что из них получится. Надежда для него имеет гораздо большую ценность, чем действительные достижения чужаков, точно так и Предвечный Нук завещал всё тем, кто ему близок по духу… Приведу пример — я мог бы спасти распятого попрыгунчиками проповедника, ведь в Харчевне я действительно почти бог. Но не стал, и вот почему. Страдания несчастного являлись результатом его же собственных действий, слов, желаний, а если смотреть глубже — результатом всей предшествующей жизни, понимаешь? Он хотел учить людей, люди хотели его убить, другие не хотели заступаться, и каждый был в ответе лишь перед собственной совестью и свободной волей. Это было частное проявление взаимодействия совокупности причинно-следственных связей с окружающей средой, осложнённое некоторыми особенностями человеческого общества, нетерпимого к инакомыслию. Проповедник должен был умереть. Препятствуя этому, я нарушил бы цепь событий, следовательно, преступил закон. Проповедник мог воззвать о помощи, что открыло бы его карму для изменений, но он не захотел — или не верил в саму возможность вмешательства со стороны людей и Бога. Он не обратился ко мне, хотя знал меня как хозяина Харчевни. К тебе он тоже не обращался, но ты избавил его от страданий единственным способом, который был тебе доступен.
— Из чего следует, что добрее меня никого нет на белом свете, — проворчал я.
Продолжать разговор не имело смысла. Имхотеп почему-то решил убедить меня в том, что я являюсь сосудом добродетели. Я же полагал — и, как мне казалось, справедливо — что для обретения благодати в глазах Предвечного Нука нужно совершить нечто большее, чем просто пристрелить прибитого к кресту беднягу. Также я не забывал, что некогда Имхотеп отыскал меня в мехране и выходил без всяких просьб с моей стороны, кардинально изменив мою карму, по которой я загнулся бы от голода и болезни. Однако, попробовав с ним спорить сейчас, я узнал, что мой дух пребывает в младенческом состоянии; что мой разум замутнён предвзятыми мнениями, притом чужими; что я вижу истину в кривом зеркале искажённых представлений, накопленных за тысячелетия моей цивилизацией; что мои задатки настолько хороши, насколько они могут быть хороши у существа, всегда готового всадить пулю в своего ближнего или схлопотать её в ответ; что и в детстве моя доброта была заметна невооружённым глазом, а посему Имхотеп вполне мог оказать мне помощь в одностороннем порядке, не сотрясая при этом основ Вселенной. Напоминание о том, что при первом же знакомстве я попытался проткнуть Имхотепа вилами, а потом едва не зарезал опасной бритвой, впечатления на него не произвело. Я был болен, сказал он, болен и очень слаб. Моя попытка была лишь демонстрацией готовности защищать себя, а не произвольным проявлением агрессии, сознательно направленном вовне. Она заведомо не могла претвориться в действительность по причине крайнего истощения телесных сил, и моё подсознание было об этом осведомлено.
В итоге Имхотеп всё свёл к тому, что мне надо немедленно начать пользоваться Книгой, и я склонялся к той же самой мысли, поскольку другого выхода просто не оставалось. Разрядники ведь получилось заправить? Получилось. Лучше и дальше заниматься чисто практическими вещами, отложив рассмотрение моих прекрасных душевных качеств до лучших времён.
Выступив к Каменным Лбам, мы подошли к ним около полудня. Островок среди моря застывшей лавы изобиловал следами копыт кентавров и другими, похожими на нечёткие отпечатки босых ног. Последние могли остаться только от ибогальской обуви, столь же странной, как и остальная одежда яйцеголовых.
Помянув дьявола, я сплюнул в один из следов, разогнулся и посмотрел на Тотигая.
— Эти мягкотелые выродки были тут, — сказал он. — Всей толпой.
— Сейчас здесь никого нет, — заметил Имхотеп.
