– Да, последствия поступка Бермиага надолго запомнят люди Тхибата. Ведь в открывшийся разлом из Бардо хлынули ракшасы. Но лжеБермиаг поступил еще чудовищней: когда он подрос и разобрался что к чему – то не стал обратно стягивать трещину мира, тогда еще небольшую, хотя мог. Силы его испорченной ла хватило бы. Но нет, он специально держал грань миров открытой, не давая душам вернуться в Бардо. Он знал, что представляют собой ракшасы, но продолжал вытягивать из них ла, напитывая ей и себя, и те ритуалы, которые стал позже проводить.
Рэннё устало покачал головой, раздавленный открывшейся ему истиной.
– Я и прежде верил твоим словам, дзонг-кэ. Но теперь, когда я вижу тому подтверждение… Когда знаю, как именно… – Рэннё сжал пальцами переносицу, словно сдерживая непрошенные слезы, не достойные монаха-воина и настоятеля. – Тут описаны его ритуалы, успешные и провальные… Как же их много!
– Да, он заигрался с энергиями в поисках иного пути. – Цэрин присел на край валуна и вздохнул. – Старость уже подбиралась к нему, дышала в затылок, и он искал способ переродиться, оставаясь в этом мире, минуя Бардо. Ему нужен был новый сосуд для собственной души.
Он посмотрел на Рэннё долгим пристальным взглядом.
– Я?!
Цэрин печально улыбнулся:
– Ты слишком силен. Но защитником стал бы прекрасным. Особенно если чувство долга тесно сплелось бы с братской любовью.
У Рэннё внутри все похолодело:
– Лобсанг?!
Перед внутренним взором замелькали воспоминания. А ведь говорили ему, и Ло, и Джэу, пытались докричаться, объяснить. Но он оставался глух.
Цэрин снова вздохнул, но этот раз сочувственно. В тесном полумраке пещеры мелькнула перламутровая вспышка, и тонкая молния ударила в свиток, что Рэннё по-прежнему держал в руке. Он охнул и отбросил бумагу, и та вспыхнула белым огнем, опала на пол частицами пепла.
– Зачем?! – воскликнул Рэннё. – Это ведь доказательство! Мы должны рассказать обо всем… Чтобы люди Тхибата…
– Эти знания слишком опасны, – возразил Цэрин.
А затем белым шипящим пламенем вспыхнул и весь тайник.
Одиннадцать мальчиков четырех-пяти лет сидели на соломенных циновках в небольшом помещении гомпа Икхо, поджав под себя ноги. На лицах их еще не было ни благоговения перед настоятелем, ни восторженности и понимания, какой чести они удостоены. Лишь тревожность, беспокойство и очевидное желание вернуться домой к матерям.
Лхамо взяла в руки чашу, вытряхнула из нее пепел истлевших трав и положила новый пучок.
Лхамо снова оглядела ребят, остановила взгляд на двух, что сидели ближе всех к Рэннё, и сжала челюсти.
Вопреки собственным мыслям, внутри закипала злость.
– Лхамо, – позвал Рэннё, словно почувствовал, как меняется ее настроение, – думаю, на сегодня достаточно занятий. Пригласи их матерей, у меня есть напутствия для них.
Она молча кивнула, подошла к дверям и толкнула тяжелые створки. В комнату ворвался аромат ячменных лепешек, напоминая, что подошло время обеда. Но один только вид двух женщин из ее деревни отбивал весь аппетит. Одна, угловатая и тощая, в привычной льняной одежде, стояла возле окна. Вторая же, не изменяя себе, вырядилась в ярко-желтое платье, тесноватое для ее пышной груди, и сидела на скамье вместе с остальными матерями.
Лхамо они не признали, ведь зеркала Долины смерти изменили ее, подарив лишние годы, в то время как Бяньба и Пассанг помнили ее лишь как седовласую старуху.
Все матери расположились на циновках рядом со своими сыновьями и внимали умудренным речам Рэннё. Лхамо же осталась стоять у дверей, в очередной раз перекатывая в голове мысли:
Покачав головой, Лхамо бросила еще один взгляд на мальчиков, сидящих впереди. В отличие от прочих, они уже были обриты налысо. И дело было вовсе не в подготовке к поступлению в гомпа. Лхамо знала, что так они хотя бы не выделяются жемчужными прядями в своих черных волосах.
Лхамо неодобрительно поджала губы и вышла за дверь. Есть еще не хотелось – утром плотно позавтракала вместе с Пхубу. Но она все равно набрала лепешек, подхватила чашу с масляным чаем и вышла во двор гомпа.
