Путь в тысячу пиал полностью

Джэу нащупала в антаравасаке круглый талисман Цэрина и вытащила его на свет, желая полюбоваться перламутровыми переливами. Перед внутренним взором промелькнуло непрошенное, но такое сладкое воспоминание:

– Почему ты все время отворачиваешься от меня и смотришь куда-то в сторону? – спрашивает Цэрин, ласково поглаживая ее шею и подбородок кончиками пальцев. – Тебе неприятно?

– Нет, я… Я не хочу, чтобы было неприятно тебе, – еле слышно шепчет Джэу, умирая от унижения.

Цэрин негромко смеется и тянется ладонью к ее обожженной щеке. Проводит пальцами по сморщенной коже, словно не замечая ее уродства. Аккуратно, но настойчиво поворачивает голову Джэу к себе и, заглядывая в глаза, смотрит в самую душу.

– Ну что за глупости, ты прекрасна!

Его радужки на миг вспыхивают перламутром, но Джэу кажется, что это блики света от входа в пещеру.

Да, все же Джэу склонялась к тому, что в произошедших с ней изменениях была заслуга Цэрина.

«Он ведь могущественный дзонг-кэ. Один из тэнгри. Мог ли он?.. Вероятно, да. Но почему тогда ничего не сказал?»

– Что это у тебя? – поинтересовался усевшийся рядом Вэй. – Камень?

Кругляш на раскрытой ладони действительно более всего теперь напоминал обычный речной камень, а не светящуюся чинтамни.

«У тэнгри Тхибата в Лао нет власти», – вспомнила она недавние слова Ю. – «Так может поэтому… Хотя, Цэрин прав. Не стоит забивать этим голову. Нужно просто жить».

– Да, камень, – кивнула она Вэю. – На память.

С этими словами она сунула потухшую жемчужину обратно в антаравасаку.

– О! – воскликнул вдруг Вэй. – Джэу, твой шрам… его больше нет.

Она кивнула и широко улыбнулась. А затем подняла с земли свою кожаную маску и швырнула в пламя костра:

– Я буду просто жить. Радоваться каждому дню и верить в благополучие следующего.

Ветер на склоне горы Кхаронг завывал, как снежный барс в брачный период. Его ледяные порывы пробирались даже под меховые чубы, в которые были укутаны домочадцы Ринчена и Тхори. Лишь сам Рэннё стоял, одетый в свою привычную монашескую кашаю, ярким шафрановым пятном выделяясь на фоне заснеженных камней. Холода он не ощущал – туммо привычно давало достаточно тепла его телу, чтобы не замерзнуть.

– Может пора начинать, кушог настоятель? – почтительно поклонился Ринчен.

– Разве больше никто не придет?

– Нет, только наша семья. – Ринчен кивнул в сторону двух стариков, родителей Тхори, и парнишки лет двенадцати. Затем он неловко добавил: – С недавних пор мы в деревне держимся особняком… Из-за метки.

Он потер ладонью татуировку изгнанника на своем лбу.

– Это теперь останется со мной навсегда, в отличие от ракшасового пятна на ноге, которое уже немного облезло.

«Жаль Лобсангу повезло меньше…»

Не проходило и дня, чтобы Рэннё не вознес молитву за душу брата и не пожелал ей скорейшего перерождения и благополучия его следующему воплощению.

– Ну… – Ринчен вздохнул, видимо не зная, что еще сказать, – вы же понимаете, кушог.

Рэннё, увы, понимал. Первым, что сделал он, когда был избран настоятелем Икхо вместо погибшего Бермиага – объявил, что более никто из жителей Тхибата не будет изгнан из-за проклятия прикосновения ракшаса. «Ракшасы сгинули», – твердили монахи, разосланные во все города и деревеньки. – «И проклятия больше нет, оно сгинуло вслед за чудовищами!»

К сожалению, новые порядки приживались плохо. Хоть монахи из гомпа перестали выискивать людей с проклятыми пятнами и проводить очищения, сами жители по-прежнему опасались тех, у кого эти пятна оставались. Вот и Ринчен, получивший отметину, когда на его деревеньку напали ракшасы, стал вызывать у соседей опасения. Поначалу с ним боялись даже разговаривать, не говоря уж о том, чтобы зайти в дом на пиалу рисовой водки. Со временем страхи соседей немного ослабли. Но все равно о былом радушии речи не шло. Вот и теперь на представление ребенка тэнгри – традиционно большой праздник для молодых родителей – никто не пришел.

– Тогда начнем, – склонил Рэннё голову.