Пир с побежденными, на костях побежденных — и за их счет — вот высшая цель любой победы, какой бы ценой и с какой официальной версией она бы ни добывалась.
Столы были накрыты на небольшом степном плато, на котором солоноватые ветры, прорывающиеся с Черного моря, встречались с болотными ветрами Полесья, а настоянный на майских травах сухой воздух степи порождал вещие миражи, сливающиеся с речным поднебесным отражением Днепра.
Эти наспех сколоченные из боевых повозок столы располагались рядом с полем боя.
Победители и побежденные сидели за ними, как равные, и многие тысячи убиенных ими уже были не в счет.
Убиенные лежали там, в низине. Еще не преданные земле, но уже преданные на земле. И там был свой, вороний, пир. Все они — поляки и украинцы, казаки, гусары и саксонские пехотинцы, литовские аристократы и белорусские реестровики — тоже были теперь равными на вечном пиру смерти. На том пиру, на котором не произносят тостов, не поднимают бокалов и на котором за все заплачено собственной кровью — уже освобожденной от злобы и ненависти, от дворянской гордыни и мелкопоместной зависти, от воинского азарта потомственных рыцарей и богобоязненного страха крестьян-новобранцев.
— За живых! За воинскую славу рыцарства, на каких бы полях сражений она ни проявлялась, — провозгласил первый тост все еще живой среди живых гетман Хмельницкий, обведя всех сорок наиболее знатных польских офицеров взглядом победителя.
— За славу рыцарства, — мрачно поддержали его несколько поляков, чьи голоса тотчас же потонули в воинственном кличе украинских полковников.
Все плененные аристократы сидят здесь. Во главе с раненным в шею и руку польным гетманом Калиновским. И все они пьют и будут пить за те тосты, которые станет провозглашать он, гетман всея Украины.
Кто там брезгует угощением? Кто решится не поддержать тост? Он, Хмельницкий, пока что пиршествует с побежденными, но ведь он может пиршествовать и на их черепах.
— За лучших воинов войска польского, проявивших в этом сражении священные образцы храбрости и мужества!
— За лучших воинов, что остались там, в урочище Гороховая Дубрава!
Пьют все.
Водки не жалеть.
Все равно она добыта в обозах тех, кого ею угощают. Как и все эти яства, от которых ломятся столы.
Пир с побежденными, на костях побежденных — и за их счет… Вот высшая цель любой победы, какой бы ценой и с какой официальной версией она бы ни добывалась [46].
Кто посмеет узреть в этом несправедливость? Любая несправедливость, освященная мечом, становится высшей справедливостью, поскольку утверждается в качестве таковой этим же мечом.
— За то, чтобы это сражение было последним, — поднялся из-за стола полковник Ганжа. — Пусть поляки чтят своего короля и своих епископов, а казаки — своих гетманов и своих православных святых!
Опустошил розоватый кубок из венецианского стекла, чуть отвернувшись от стола, подбросил его и рассек на лету.
— За последнее сражение!
Для кого последнее? Для победителей, которые отныне могут диктовать свою волю на всей территории от днепровских порогов до Вислы?!
Для побежденных, которые отныне вынуждены будут увести в Польшу все свои гарнизоны, разрушить крепости и замки?
Для крупнейших польских магнатов, чье благополучие веками строилось на окропленной Божьей слезой украинской земле и на окропленных соленым потом кровавых крестьянских мозолях?
— За последнее сражение, после которого кони наши будут напоены из Вислы!
Кто там из пленных поднялся? Кто схватился за пустые ножны?
— За саблю хочешь схватиться, — подступился к гордецу полковник Мрозовицкий [47],сабельная его душа! А что, ему позволено. Лучший из фехтовальщиков, уже признанный первой саблей войска!
И замерло пиршество.
— Вот тебе оружие, — выхватил его из ножен первого подвернувшегося под руку казака.
— Не брезгуй, шляхтич, перед тобой польский аристократ, избравший своим рыцарским орденом казачество.
Короткая яростная схватка. Какой-то замысловатый финт, какой-то немыслимый выпад. И в падении, с разворота, скользящий удар саблей в висок. Еще один удар, уже не мести, а милосердия.
Бокалы подняли все вместе.
Прекрасное фехтование!
Потрясающий удар!
Есть кто-либо на просторах от Дона до Вислы, кто достойно сразился бы с полковником Мрозовицким?
Нет достойных!
За лучшую саблю шляхетной Польши! За польское оружие! За рыцарскую честь, доставшуюся сынам Польши еще от рыцарей Грюнвальда.
— Про Украину забыли, поганцы! — мрачно удивился полковник Ганжа, самоубийственно наполняя водкой пустые ножны сидевшего рядом польского полковника. — Совсем страх потеряли! За чьим столом роскошествуют?!
— Пей. Пей, тебе говорят! — настойчиво подбадривал кто-то из казачьих атаманов польского офицера. — Чье оружие славнее — это мы вам под Варшавой покажем. Причем очень скоро.
