— Я со своими солдатами остаюсь. Скольких вы потеряли в этом бою?
— Одного легко ранило в плечо.
— И все?! Невероятно. В любом случае мой пистолет, а также ружья и шпаги солдат вам не помешают.
— Признателен, майор. Мои парни еще пригодятся мне в Украине. Наверное, вы слышали, что у нас там своя война затевается?
— Восстание, которое возглавляет генерал Хмельницкий. Тот самый, что был у нас здесь. Я слышал об этом от самого принца де Конде.
— Вот поэтому-то мне нельзя терять здесь больше ни одного своего воина.
— Тем более невероятно. Истребить вражеский эскадрон и при этом не потерять ни одного своего солдата! Правду говорят, что вы воюете по каким-то своим канонам, почти не известным ни нам, ни испанцам.
Прошло еще с полчаса. За это время казаки успели увезти тела погибших в ближайший лесной овраг, где погребением их занялись работники и слуги французского аристократа. А Сирко, сопровождаемый майором, который старался не вмешиваться в ситуацию, проследил, чтобы повозки опять оказались в тех местах, где они и находились до появления авангарда, расставил «пастухов» и «работников» с мотыгами. Раздал казакам трофейные пистолеты, патроны и копья.
— Теперь испанцев будет втрое больше! — прокричал он казакам, которые вновь затаились, кто — в комнатах и пристройках, кто — на крышах, чердаках и подвалах. — Но и к нам шестеро прибыло. Майор и его солдаты хотят увидеть, как мы сражаемся. Как считаете, покажем им?!
— И даже платы за показ не возьмем, — ответил за всех сотник Ромашин, казаки которого засели по обе стороны от ворот, где в прошлый раз оказалось жарче, нежели на других участках. С намеком, ясное дело, ответил.
В ту же минуту в воротах показался сотник Илькун со своими «испанцами».
— Полковник, враги уже на возвышенности!
— Заманили-таки? — потер ладони Сирко.
— На трубы свои медные пошли, как стадо!
— С меня хлопцам твоим ведро горилки. При всех говорю! Только бы идальго не учуяли, что тут уже давно смертью пахнет!
— Не должны. Если же учуют — в поле бить будем.
— Укажите место мне и моим солдатам, полковник, — обратился к Сирко майор.
— Здесь, со мной, в господском доме. Сюда они будут рваться с особым остервенением в поисках спасения, так что дай Бог нам удержаться хотя бы на втором этаже. А то ведь захлестнут.
— Вы уверены, что они не нападут на нас, полковник Чарнецкий?
— С какой стати? — возмутился парламентер. — Мы выполнили все их условия. Все двадцать шесть орудий переданы, около четырехсот казаков реестра и полсотни наемников ушли к повстанцам.
— Я спрашиваю не о выполнении тех условий, которых обязан придерживаться я, — объяснил Стефан Потоцкий, едва сдерживая накипающую ярость. — А о тех, которых должен придерживаться Хмельницкий, этот ваш гетман-иезуит.
Закованный в доспехи, Потоцкий подошел к воротам, готовясь, в случае предательства казаков, первым принять бой. Рядом с ним топтались на ослабевших без корма конях седовласый комиссар Шемберг, полковник Чарнецкий, еще несколько полковников и ротмистров. Эти еще хотя бы оставались в седлах, а ведь многим в их войске предстояло идти в пешей колонне, поскольку лошади пали от голода или от ядер, а то и попросту были съедены.
— Разве до сих пор Хмельницкий хоть в чем-то нарушил данное слово? — оскорбленно поджал губы Чарнецкий.
Полковнику непонятно было отношение к нему командующего. В конце концов условия выдвигал не он, Чарнецкий, а тот самый «гетман-иезуит». Потоцкий же волен был принимать их или не принимать. Другое дело, что от Чарнецкого не скрылось то ликование, которое воцарилось в лагере, когда солдаты узнали, на каких щадящих условиях открывают перед ними ворота к спасению. Что для них потеря орудий? Тем более, что казаки легко могли отбить их во время отступления. Да и отстреливаться из них в походной колонне все равно невозможно.
— Только потому, что еще не представилась такая возможность, — заметил граф, указывая саблей в сторону медленно приближающихся к лагерю Хмельницкого со свитой.
Какое-то время польские офицеры ожидали, что Хмельницкий подъедет к ним настолько, что смогут поговорить с ним, однако гетман остановился чуть впереди авангардного отряда, самим появлением своим гарантируя, что ничего непредвиденного произойти не может.
Киевский воевода Чарнецкий победно взглянул на командующего. С того момента, когда граф принял условия казаков, он вел себя так, словно вся ответственность за это позорное перемирие и разоружение лежит не на нем, а только на воеводе. И полковник не сомневался, что именно в таком толковании этот бездарный отпрыск коронного гетмана и постарается преподнести своему отцу их позорную капитуляцию без боя, когда они, чудом спасшись, доберутся наконец до его резиденции.
— Вы уж извините, граф, но поведение Хмельницкого кажется мне куда благороднее, чем поведение коронного гетмана, который абсолютно ничего не предпринял хотя бы для того, чтобы выяснить, где мы, что с нами произошло и почему от вас не поступает никаких вестей.
