— Я приказал казачьему лекарю-саксонцу сделать все возможное, чтобы спасти этого воина и вернуть отцу, вернуть Польше.
— Чтобы очухался, собрал новое войско и принялся «щадить» нас с вами? Как «щадили» они четвертованием гетмана Сулыму или гетмана Павла Бута, прибывшего в Варшаву с охранной грамотой самого коронного канцлера.
— Знаешь историю казаков, полковник. Кто бы мог подумать? Кого казнили мы, кого казнили они… Не говоря уже о том, скольких посекли турки и татары. Собрав весь этот гнев, мы должны были бы изрубить полмира. И, оказывается, были бы правы. Были бы, конечно, если бы оставшиеся полмира не изрубили нас. Знаю, что полковник Глух уже сейчас упрекает меня в том, что привел татар. Разве не так?
— Я — Ганжа, а не Глух, — напомнил ему полковник, вежливо склонив, однако, голову.
— И пусть только кто-нибудь посмеет обидеть Потоцкого или Чарнецкого, — дал ему Хмельницкий понять, что аудиенция на холме, на краю побоища, завершена.
«Но даже после этой битвы я направлю королю письмо, — решил Хмельницкий. — Разгром ненавистного ему Потоцкого не должен становиться причиной нашего раздора».
— Савур, коня!
В нем закипала ярость иезуита, считавшего, что обращаться к Господу имеет право только он один, ибо только он один достоин обращаться к Господу.
Остальные же должны взирать на небеса с молитвенным страхом обреченных.
Его привели в резиденцию коронного гетмана и швырнули к ногам графа Потоцкого.
— Разъезд драгун подобрал его в степи, ваша светлость, — с негодованием доложил адъютант. — Этот солдат утверждает, что он — единственный, кто уцелел из всего корпуса, возглавляемого вашим сыном. Остальные изрублены казаками и татарами или же взяты в плен.
— Единственный? — скептически улыбнулся Потоцкий. Он вел себя как человек, понимающий, что его решили разыграть. Хотя трудно было представить себе, что на всем пространстве от Чигирина до Гданьска найдется хоть один безумец, которому могло бы взбрести такое в голову. — Это ты — единственный, кто уцелел из всего войска моего сына?
Солдат, его звали Войтеком Смаруном, уже не в силах был подняться с колен, даже если бы ему и разрешили сделать это. Но пока что граф не собирался снисходить до такого разрешения. В расползшихся сапогах, изодранном жупане, с волосами, сбившимися от пота и грязи в два комка, пехотинец оперся на руки и, казалось, уже даже не пытался поднять голову, чтобы взглянуть на своего командующего.
— Так что ты там говорил о корпусе, смерд? — брезгливо оглядывал его коронный гетман.
— Он погиб. Весь. Лишь немногие попали в плен. В основном офицеры, за которых татары могут получить выкуп.
Вальяжно раскинувшись в кресле, Потоцкий невозмутимо процеживал сквозь зубы крепкое, сладкое вино.
— Ты — ничтожный дезертир, поэтому я прикажу повесить тебя.
— Повесьте, ваша светлость, — обреченно махнул рукой солдат.
— Скажи честно: где остальные?
— Там, — махнул солдат куда-то в сторону двери.
— Где «там»? — помрачнело лицо Потоцкого. — Говори все, что знаешь, иначе я прикажу подвесить тебя за ребро на крюк.
— Под Желтыми Водами, — едва слышно произнес солдат.
Потоцкий вопросительно взглянул на адъютанта и хорунжего, который возглавлял разъезд драгун, задержавших этого скитальца степей.
— Он сказал: «под Желтыми Водами», — объяснил хорунжий, побледнев так, словно допрашивали не спасшегося, а его самого! — Когда мы выловили этого солдата, он говорил мне то же самое.
Этот безусый офицерик еще и в глаза никогда не видел коронного гетмана, грозность и склонность к скорой расправе которого давно стали притчей во языцех. А тут сразу приходится давать объяснения.
— Где это? Что такое — Ж? елтые Воды? — неожиданно занервничал граф, поддаваясь сугубо отцовскому предчувствию.
Пехотинец и командир разъезда недоуменно пожали плечами.
— Я спрашиваю: где это? — чуть не сорвался на крик Потоцкий, обращаясь уже только к пехотинцу.
— У истоков реки Желтой. Это приток Ингульца, — вдруг вспомнил майор Торуньский. — Там очень болотистая местность. Так мне объяснил один драгун из разъезда хорунжего. Судя по тому, что рассказывает этот оборванец, сражение произошло как раз на этом болоте. Драгун знает местность.
— В урочище Княжеские Байраки, — натужно прохрипел Смарун. — Это и есть пекло, в котором водится вся земная нечисть.
— Так что же произошло с корпусом? — поднялся Потоцкий. Сняв со стены саблю, он оголил клинок и кончиком его приподнял подбородок солдата. Он вел себя так, будто перед ним был не поляк, не его воин, а пленный враг. — Что ты видел? Что лично ты видел?!
