«Ты должен повести себя так, чтобы имя твое вошло в историю Польши, а сам ты взошел на польский трон», — вновь вспомнилось адъютанту отцовское напутствие Николая Потоцкого.
— До сих пор каждый из посматривавших на польскую корону, — словно громом небесным поразил его граф Потоцкий, обращаясь в гневе к тем врагам своим, что засели в польском сейме, — примерялся: достоин ли он трона Польши! И только Потоцкие снисходительно смотрят на корону, решая, достоин ли жалкий трон Польши того, чтобы кто-либо из Потоцких восходил на него! Вот увидите: Польша еще содрогнется!..
— Челом тебе, гетман, — возник в сумраке кабинета сотник Савур. — Прибыл гонец из Крыма.
— Из Перекопа? — довольно безразлично поинтересовался Хмельницкий. Его резиденция располагалась в небольшом особняке какого-то польского аристократа, почти в центре Чигирина. И целый день он был занят тем, что принимал у себя командиров небольших отрядов и даже неплохо организованных полков, прибывающих к нему из Брацлавского, Киевского, Подольского и Волынского воеводств.
Разнесшаяся по Украине весть о победе его армии под Желтыми Водами укрепила в вере сомневающихся и указала путь тем, кто уже давно, еще с ранней весны, громил польские усадьбы в своих волостях, ожидая вестей из Сечи от Хмельницкого.
Поначалу эмиссары [29] гетмана не очень-то торопили предводителей местных восстаний с уходом из родных краев. До поры до времени те должны были оставаться в своих волостях, чтобы будоражить народ, собирать разрозненные отряды в полки, а главное — оттягивать на себя часть польских войск и дворянского ополчения. Зачастую ополченцы вообще не решались оставлять свои воеводства, зная, что, стоит им уйти, как ряды восставших увеличатся во стократ, и защищать их земли будет, по существу, некому.
— Не из Перекопа, — ответил Савур. — Оттуда гонцы прибывают в основном к Тугай-бею. Этот-из Бахчисарая. С письмом от самого хана Ислам-Гирея.
Командующий откинулся на спинку высокого, грубовато сколоченного дубового кресла и, заинтригованно повертев свитком с только что написанным на имя польского короля посланием, коротко, победно рассмеялся.
— А ведь не появись этот гонец, пришлось бы слать в Крым своего. Ко мне гонца от хана!
— И еще… Прибыл небольшой отряд из Русского [30] воеводства. Около ста пятидесяти прикарпатских гайдуков.
— Из Русского? — не поверил Хмельницкий. — Ты точно расспросил?
— Сам атаман — из-под Галича.
— Он мне понадобится. Из этого воеводства у нас еще, кажется, нет ни одного воина. Пусть пока побудет у резиденции, а пока что зови посла Ислам-Гирея.
Что-то знакомое почудилось командующему в гигантской фигуре этого гонца-крымчака — арабский тип лица, черные курчавые волосы, которые немного странно было видеть глазу, привычному к чалме и бритым, отливающим медью загара головам ордынцев. Но что самое удивительное — на нем был мундир прусского офицера, очевидно, вызывающий в магометанских душах соплеменников этого воина чувство личного оскорбления.
— Вы ли это, Карадаг-бей?! — поднялся Хмельницкий ему навстречу. И, прищурив слабеющие глаза, утвердился в своей догадке: — Ведь Карадаг-бей, я не мог обознаться?
— Я, сераскир Хмельницкий, я, — спокойно подтвердил воин. — Слишком уж я выделяюсь — и в одежде, и по внешности своей — в общей массе татар, чтобы можно было обознаться.
— Как же вы оказались гонцом Ислам-Гирея? Вы, будущий правитель Таврийского ханства? — с шутливой иронией поинтересовался гетман.
— Скорее королевства. К ханству душа моя не лежит. Мы живем в Европе. И коль уж судьба занесла нас на ее поля битв и жатв, придется жить по-европейски.
— Прекрасное объяснение, — жестом пригласил он посла к столу. — Но все же мне придется повторить свой вопрос.
— Не только гонцом, господин командующий, но и автором письма, увековеченного печатью хана и его росписью. Для меня лично это был повод прибыть сюда с чамбулом в пятьсот сабель, не попадая с ним под покровительство Тугай-бея.
Командующий сдержанно, понимающе улыбнулся. Он помнил, что с некоторых пор перекопского мурзу, ставшего теперь соперником Карадаг-бея, и будущего правителя Таврийской королевской орды — разделяла хрустальная восточная вежливость.
— Не желая попадать под командование Тугай-бея, вы тем самым обрекаете себя на необходимость находиться под моим командованием, — напомнил Хмельницкий. — Вас это не очень пугает, полковник Карадаг-бей?
— Полковник?
— Генеральского чина у нас нет. Коронный хорунжий, коронный есаул… Европейцам, уважаемый Карадаг-бей, трудно разобраться в этих званиях. Как и в звании гетмана, происходящего от германского «гауптман», которое означает у них там всего лишь что-то вроде нашего сотника, капитана. У казаков же полковник — высший армейский чин. Кроме разве что гетмана.
— Меня сие не пугает, господин командующий. Хотя помощи от меня будет немного. Тем более что сейчас я пребываю в ссоре с ханом белгородской орды. Пока вы будете отвоёвыватъ земли для своей будущей державы на территории Украины, мне то же самое придется делать в буджакских степях.
